Артемий Мар – ДЕЛО о Времени (страница 2)
Не знаю. Запутался.
Письмо это, наверное, не отправлю. Ты бы всё равно не понял. Ты всегда говорил: «Не философствуй, Андрей, работай».
Я работаю, Коля. Всю жизнь работал. А теперь думаю. Может, это и есть главная работа?
Документ № 1/П-6
Последняя запись по делу №1. Дата: 23.11.2019.
Сегодня ночью проснулся от того, что не мог дышать. Сердце колотилось, как бешеное. Лежал и смотрел в потолок. Думал: вот оно, сейчас? Сейчас я перестану быть сейчас?
И вдруг вспомнил пирахан. Они бы не испугались. Они бы просто констатировали: «Андрея сейчас нет». И всё. Ни боли, ни страха, ни сожалений.
Но я испугался. Потому что я помню. Я помню, что у меня есть сын, которого я не видел пять лет. Я помню, что не закончил это дело. Я помню, что в холодильнике остался недопитый кефир. Для пирахан это всё неважно. Для меня — это и есть жизнь.
Они не боятся смерти, потому что у них нет жизни — в нашем смысле. У них есть только существование. А жизнь — это память. Это то, что тянется через время. Если нет времени — нет жизни. Есть только биология.
Странный вывод. Я искал рецепт бесстрашия, а нашёл подтверждение, что бояться — нормально. Бояться может только тот, у кого есть прошлое и будущее. Только тот, кто живёт во времени.
Мы, люди времени, обречены на страх. Но именно этот страх делает нас людьми.
На полях, почти нечитаемо:
«Отец Иоанн умер. Получил извещение от миссии. Он перестал быть сейчас. Для Бога, может, и нет. Для пирахан — точно. А для меня? Он есть. Я держу в руках его письмо. Значит, он есть. Значит, я могу его спасти? Нет. Я могу только помнить. И писать дальше».
Конец дела №1.
Дело № 2. Тораджи. «Спящие»
Из материалов личного дела следователя по особо важным делам в отставке Андрея Ивановича С., 2019–2023 гг. Папка № 1, скоросшиватель «Время».
Примечание на обложке (чернила, дрожащий почерк):
«Пирахан сказали: смерти нет, потому что нет времени. А если время есть, но его можно растянуть? Если смерть — не точка, а пауза? Тогда зачем торопиться? Надо найти тех, кто не отпускает. Кто держит».
Документ № 2/Т-1
Исходящий запрос № 23 от 05.01.2020
Кому: Господину Корнелису ван дер Мееру, голландскому этнографу, публиковавшему работы по культуре тораджи на острове Сулавеси (Индонезия). Последний известный адрес: Университет Лейдена, факультет антропологии.
Канал связи: Электронное письмо (через дочь, которая помогла зарегистрировать ящик).
Уважаемый господин ван дер Меер!
Меня зовут Андрей Иванович, я пенсионер, бывший следователь. Прошу прощения за дилетантский стиль — я только осваиваю этот ваш интернет.
Меня заинтересовала культура народа тораджи. Я прочитал, что у них существует обычай держать умерших в доме месяцами, а то и годами. Кормить их, разговаривать с ними, считать не умершими, а «больными» или «спящими».
Подскажите, пожалуйста, это правда? И если да, то как сами тораджи объясняют этот обычай? Они боятся смерти? Они пытаются обмануть время? Или у них просто другое понятие о том, когда человек действительно умирает?
Буду благодарен за любой ответ. Я собираю материал для личных размышлений, не для публикации.
С уважением,
Андрей Иванович С., Россия.
Документ № 2/Т-2
Входящий ответ. Получен 22.02.2020.
Отправитель: Корнелис ван дер Меер. Письмо подробное, академическое, но с личными нотками.
Уважаемый Андрей Иванович!
Ваш вопрос застал меня в странный момент. Я только что вернулся с Сулавеси, где хоронил своего друга — старейшину одной из деревень тораджи. Мы были знакомы двадцать лет. И я присутствовал при всех стадиях его «смерти», которая длилась почти год. Попробую ответить системно.
Да, это правда. У тораджи умерший не считается мёртвым сразу. Его называют «to makula» — «больной» или «спящий». Тело бальзамируют формальдегидом (раньше использовали отвары местных растений) и оставляют в доме. Ему приносят еду, воду, с ним разговаривают, его одевают. Считается, что душа ещё не ушла — она рядом, она ждёт.
Почему они так делают? Есть несколько объяснений.
Первое — экономическое. Похороны тораджи — это очень дорогое мероприятие. Нужно зарезать множество буйволов (чем больше, тем почётнее), пригласить всю деревню, заказать танцоров, вырезать деревянную фигуру «тау-тау» в память об умершем. Семья копит на это годами. Пока копят — тело «спит».
Второе — эмоциональное. Родственники не готовы отпустить. Для них смерть — не мгновение, а процесс. Им нужно время привыкнуть, свыкнуться с мыслью, что этого человека больше не будет в мире живых. Год — это срок, за который острота утраты притупляется.
Третье — сакральное. Душа действительно не уходит сразу. Она витает рядом, наблюдает за семьёй, проверяет, достойно ли её провожают. Если семья скупится на буйволов — душа обидится и будет бродить неприкаянной, приносить несчастья. Если же всё сделано правильно — душа отправляется в страну предков (Puya) с почестями.
Я спросил своего друга, когда он ещё был жив: «А ты не боишься, что после смерти твоё тело будет лежать в доме, пока дети копят?» Он засмеялся. Сказал: «Я буду не в теле. Я буду рядом и буду видеть, как они стараются. Это лучше, чем сразу в землю. Там темно и скучно».
Он умер в июле. Я уезжал в сентябре. Его тело лежало в отдельной комнате, одетое в лучший костюм, с сигаретой во рту (он при жизни курил). Рядом сидела его жена и рассказывала ему новости. Я зашёл попрощаться. Честно скажу — мне было не по себе. Но ей было спокойно. Она сказала: «Он ещё здесь. Просто молчит. Успеет наговориться там».
Похороны назначены на следующий год. Я обещал приехать.
Вы спрашиваете, боятся ли они смерти. Я думаю, нет. Потому что для них смерть — это не резкий обрыв, а длинный коридор. Они входят в него постепенно, привыкая к темноте. И пока они в этом коридоре — они всё ещё с нами.
Удивительная культура. Мы, европейцы, прячем смерть, выносим её из дома, делаем вид, что её нет. А они — живут с ней. Обедают с ней. Спят под одной крышей.
Кто из нас мудрее — не мне судить.
Если у Вас есть ещё вопросы — пишите. Я постараюсь ответить.
С искренним уважением,
Корнелис ван дер Меер.
P.S. Прилагаю фотографию моего друга. Он сидит в кресле, в тёмных очках, с сигаретой. Выглядит как живой. Страшно? Мне — да. Его жене — нет. В этом, наверное, и есть разница между исследователем и любящим.
Документ № 2/Т-3
Служебная записка (для себя). 23.02.2020.
Прочитал письмо. Сижу и курю в форточку, хотя врачи запретили.
Они живут с мертвецами. Спят с ними под одной крышей. Кормят их. И не боятся. Почему? Потому что для них смерть — не враг, не катастрофа, не конец. Это этап. Длиною в год, в два, в три.
А я? Я за всю свою карьеру видел сотни трупов. Холодных, синих, изуродованных. И каждый раз я их боялся. Не физически — профессионально. Я боялся, что за этим трупом — пустота. Что человек был — и нет. И ничего не осталось, кроме протокола.
А они, тораджи, с этим спорят. Они говорят: нет, он ещё есть. Он в комнате. Он курит (даже мёртвый!). Он слушает новости. Он ждёт, когда мы накопим на буйволов.
Буйволы. Смешно. Они верят, что душа уйдёт только после того, как зарежут достаточно скота. То есть смерть можно отложить. Откупить от неё. Накопить — и заплатить.
Мы платим моргам, похоронным агентам, кладбищам. Они платят духам буйволами. Разница? Пожалуй, их способ честнее. Они знают, за что платят.
На полях карандашом:
«А Люба? Я не держал её дома. Её увезли через три дня. Я даже не попрощался по-настоящему. Я был на работе. Когда вернулся — её уже не было. Ни в комнате, нигде. Если бы я был тораджи, я бы оставил её. Я бы кормил её. Я бы разговаривал с ней. Может, я бы успел сказать то, что не сказал».
Документ № 2/Т-4
Выписка из научной статьи (перевод с английского, выполненный дочерью).
«Ритуал „ма'нене“ у тораджи включает в себя не только содержание тела, но и периодическую смену одежды покойного. Родственники достают тело, обмывают его, переодевают в новые одежды и фотографируются с ним. Это воспринимается не как макабр, а как акт единения семьи. Умерший остаётся членом семьи, просто пассивным».
(Источник: Hetty Nooy-Palm. «The Sa'dan-Toraja: A Study of Their Social Life and Religion».)
Комментарий следователя (красные чернила):
Фотографируются с трупом. Для нас — дикость. Для них — семейный альбом. Они включают смерть в жизнь. А мы вырезаем её, как больной зуб. И потом удивляемся, что боимся. Мы создали культуру, где смерть — это провал, ошибка, которую надо исправить, спрятать, забыть. А они создали культуру, где смерть — это просто изменение статуса. Был активный — стал пассивный. Но всё равно свой.