Артем Стрелец – Трофей (страница 3)

Отдельного средства против этой дряни у него не было.

Да и вряд ли оно вообще существовало в этом секторе. За полгода непрерывных боёв никто так и не понял до конца, чем были эти твари, откуда они полезли и почему каждая новая вылазка приносила новую заразу, новый яд или новую форму, которую прежние инструкции уже не брали.

Учёные, штабные крысы, аналитики — все они наверняка рисовали схемы, спорили над отчётами и делали вид, будто способны объяснить происходящее.

Он был не из тех, кто сидит над таблицами.

Он шёл в первом авангарде. Там, где ответы не находят. Там дохнут раньше, чем успевают задать вопросы.

Теперь он остался один.

Один, кому тогда вообще удалось выжить, когда эта дрянь вырвалась из-под земли и разметала строй, будто тот ничего не весил. Он до сих пор помнил, как всё пошло к чертям: рёв, треск рвущегося металла, чёрные силуэты, тела, летящие в стороны.

Его самого подхватило ударной волной, швырнуло, как пустую жестянку, и бросило в полурухнувшую многоэтажку.

Он вырубился всего на несколько минут.

Когда очнулся и спустился вниз, своих уже не было.

Только дым, развороченный бетон, кровь, обломки и следы того, что ещё недавно было людьми.

С тех пор всё и началось.

Его личная, затянувшаяся бойня без фронта, без линии обороны и без смысла. Осталась одна схема: убить, прежде чем убьют тебя. Потом дожить до следующего часа. До следующего коридора. До следующего выдоха.

Так он и шёл все эти месяцы, хотя давно уже должен был сдохнуть где-нибудь в завале.

Но не сдох.

Пока ещё нет.

На пол он опустился медленно, больше проваливаясь вниз, чем садясь. Боль в боку тут же отозвалась горячим прострелом, и несколько секунд пришлось просто сидеть, стиснув зубы, пока она не отпустит.

Потом рука сама нашла внутренний сервисный отсек. Крышка открылась не сразу — с сухим щелчком и коротким скрежетом. По уставу там должен был лежать аварийный комплект: капсула питания, запасной фильтр, сигнальный маяк, ещё какая-нибудь правильная, полезная дрянь.

Вместо этого внутри был небольшой матерчатый рюкзак.

Вещь из дома.

Для другого — старая тряпка с лямками. Лишний вес. Нарушение устава. Мусор, который нормальный штурмовик выбросил бы ещё в первый день.

Для него — нет.

Этот рюкзак был последней вещью, которая не принадлежала войне. Не броне, не приказам, не мёртвому городу и не тварям за стеной. Он таскал его не ради пользы, а потому что без него внутри оставалась бы только пустая железная коробка с мясом.

Когда-то рюкзак положили ему в руки перед дорогой. Без длинных речей, без красивых слов. Просто застегнули клапан, поправили лямку и сказали что-то обычное. Может: «пригодится». Может, что-то ещё.

Он тогда только кивнул.

Не понял.

Теперь помнил не слова. Помнил движение рук. Тепло за спиной. Запах жилья. Ту короткую, почти смешную уверенность, что любая дорога когда-нибудь заканчивается возвращением.

Он отстегнул рюкзак и положил перед собой.

Несколько секунд просто смотрел на ткань: затёртые складки, знакомые стежки, потемневшие от времени края. Эта вещь давно не подходила ни к войне, ни к нему, ни к тому, во что превратилась жизнь.

Но именно поэтому и держалась рядом.

Рюкзак он поставил рядом, на очищенный от пыли кусок пола. Снаряжение легло рядом: резак, аварийная капсула, снятые крепления, всё то немногое, что ещё могло пригодиться.

Тусклый аварийный фонарик уже горел у стены. Его слабый желтоватый свет цеплял пыль, старые кабели, ржавые полки и мёртвые панели, оставляя углы почти чёрными.

На миг возникло дикое ощущение, будто он не в подземной норе среди развалин, а в другой жизни: комната, лампа, темнота за окном, вещи на коленях после долгой дороги.

Он почти усмехнулся.

Почти.

Потом расстегнул рюкзак и полез внутрь.

Он разбирал содержимое медленно, почти бережно. Не потому, что внутри лежало что-то ценное. Просто каждая вещь оттуда принадлежала уже не этой жизни.

Внутри лежало немного.

Наручные часы. Старый жетон. Военный билет. Несколько бумажек, пожелтевших и ломких по краям. Мелкий хлам, который в нормальном рейде никто бы не взял даже без угрозы штрафа.

Ни пайка. Ни патронов. Ни нормального меднабора.

Зато ниже лежала рубаха.

Старая белая рубаха отца. Уже не белая, конечно, скорее серая от времени, пыли и бесконечных перекладок с места на место. Мирная вещь. Домашняя. Смешная здесь, среди крови, металла и мёртвого бетона.

Он провёл пальцами по ткани и криво усмехнулся.

Вот теперь пригодилась.

Не как память. Как повязка.

Рубаху он достал обеими руками и несколько секунд держал перед собой.

Белая ткань в его ладонях выглядела почти чужой. Слишком мягкой. Слишком чистой для этого места, даже после всех месяцев, проведённых в рюкзаке.

Он опустил взгляд на воротник.

Надпись всё ещё держалась. Аккуратная, выведенная рукой матери. Маленький след из мира, где вещи подписывали, складывали, берегли и верили, что человек обязательно вернётся.

Он сглотнул.

Потом резко отвёл глаза.

Думать об этом было нельзя.

Рванул ткань.

Треск прозвучал слишком громко. Будто он рвал не рубаху, а последнюю нитку, которая ещё связывала его с тем, кем он был раньше.

На миг захотелось остановиться. Убрать её обратно. Найти что-нибудь другое.

Но другого не было.

Он разорвал рубаху на полосы. Остаток аккуратно отложил в сторону, словно даже теперь не мог обращаться с ней как с обычной тряпкой.

Затем он оттянул край пластыря.

Не обычная аптечная лента, а грубая полевая заплатка: плотная, с армированными полосами, с серым клеевым слоем и мелкими фиксаторами по краям. Такая должна была стянуть рваный разрез, закрыть кровь, пережить грязь, пот и движение брони.

Должна была.

Сейчас пластырь держался на честном слове. Края отстали, армированные полосы пошли волнами, под серой поверхностью темнела кровь. Стоило приподнять его сильнее, как из раны снова потянуло тёплым.

Не хлынуло. Уже хорошо.

Но и закрываться нормально не собиралось.

Запах тоже был плохой.

Ещё не настоящее гниение. Но уже предупреждение.