Артем Стрелец – Трофей (страница 2)

Он замер на секунду, держа оружие наготове.

Потом нырнул внутрь.

Помещение оказалось небольшим, метров пять на пять, почти квадратным. На первый взгляд — удивительно нетронутым.

Внутри, судя по датчикам, держался сухой, застоявшийся воздух — такой бывает в закрытых помещениях, куда давно никто не заходил. Фильтры отметили пыль, старую гарь и слабые следы разложения, но ничего критичного не показали. На полу валялись контейнеры, куски кабеля, разобранные панели, ящики с истлевшей маркировкой. Вдоль стены тянулись шкафы и полки с остатками оборудования.

Пыль лежала толстым слоем, но ничего не выглядело разграбленным или разорванным.

В дальнем углу стоял стол.

Рядом — стул, сдвинутый чуть в сторону, будто кто-то когда-то поднялся и больше не вернулся. На столешнице под толстым слоем пыли темнели старые мониторы, плоские, широкие, давно слепые. Возле стены тянулись шкафы с оборудованием, кабели, панели, коробки с истлевшей маркировкой.

Всё выглядело слишком целым.

Не чистым. Не живым. Просто нетронутым.

И от этого становилось хуже. В таких местах нетронутые комнаты редко означали удачу. Чаще они означали, что сюда почему-то не полезли даже твари.

Он медленно провёл стволом по углам, задержался на шкафах, на полу под столом, на тёмном провале между стойками оборудования.

Ничего не шевелилось.

Пока.

Он выдохнул и ещё раз прислушался.

Тишина держалась.

И именно поэтому медлить было нельзя. Пока из коридора не донёсся шорох, пока что-нибудь не полезло из трещин, вентиляции или темноты за спиной, нужно было использовать комнату. Хотя бы как временную нору. Проверить рану, батарею, остатки снаряжения.

Взгляд снова зацепился за дальний угол. Там, под шкафом и осыпавшейся панелью, было слишком темно даже для обычной тени.

Он вернулся к створке, выкинул щит в проём и вдавил фиксаторы. Ударные штыри с хрустом вошли в бетон. По корпусу прошла короткая дрожь — сцепление подтверждено.

Шесть часов.

Потом перегрев.

Не спасение. Передышка.

Он хмыкнул. В полном облачении. Ну да, почти в полном. Если не считать того, что половина систем уже дышала через раз, а вторая половина держалась на злости, старой военной сборке и его упрямстве.

Проверив фиксацию ещё раз, он ударил металлическим кулаком по тусклому свечению на левой панели. Свет мигнул и погас. Лишнее пятно, которое могло выдать его из коридора, исчезло.

Теперь вход был прикрыт.

Не крепость, конечно, но для такой дыры и это почти роскошь.

Он развернулся и оглядел комнату уже иначе — не как случайную дыру среди тоннелей, а как место, где, возможно, придётся переждать несколько часов.

Убежище было дрянное. Временное. Насквозь пропахшее пылью, старым металлом и мёртвым воздухом. Но выбирать не приходилось. В его положении любая коробка со стенами уже считалась удачей.

Броня тихо зашипела. Визор вывалил перед глазами тревожные метки, но он смахнул их в сторону и запустил аварийное раскрытие.

Замки вдоль позвоночного сегмента щёлкнули не сразу. Система тянула, скрежетала, будто сама броня не хотела отпускать того, кого всё это время держала в живых. Потом задняя пластина дрогнула, разошлась по шву, выпуская наружу тяжёлый, застоявшийся воздух из внутреннего слоя.

Он подался вперёд, выдернул плечи из креплений и на секунду застыл, держась рукой за стену. Мокрая ткань под бронёй липла к спине и боку, холодила там, где кровь уже успела остыть.

Запах ударил почти сразу.

Кровь, пот, жжёный металл, химия инъекций, старая грязь в швах и стыках — всё смешалось в один тяжёлый, липкий дух. Любого нормального человека давно бы вывернуло.

Его уже нет.

После определённого срока человек перестаёт различать, где его собственная вонь, а где чужая кровь и гниль.

Шаг назад от раскрытой брони и тут же поморщился — не от усталости, а от боли в левом боку. Резкой, тянущей, злой.

Без визора помещение провалилось в темноту. Ещё минуту назад броня рисовала ему стены, шкафы, стол, завалы и проходы сухими метками на экране. Теперь всё это исчезло. Осталась чёрная, густая муть, в которой предметы угадывались только по памяти.

Он выставил руку, нащупал стену и упёрся в неё ладонью, чтобы не завалиться. Под подошвой хрустнул бетонный мусор. Боль снова дёрнула бок, заставила коротко вдохнуть сквозь зубы.

Потом он почти машинально потянулся к поясу, выдернул аварийный фонарик и встряхнул его, запуская старый тусклый элемент.

Свет вышел слабым, желтоватым, дрожащим.

Но в этой темноте хватило и его.

Повреждение оказалось хуже, чем хотелось.

Игла всё-таки прошила внешнюю пластину. Не разворотила узел, не снесла половину бока — за это можно было мысленно поблагодарить тех сволочей, которые когда-то проектировали эту тяжёлую консервную банку. Но до живой плоти дрянь всё равно добралась.

Вскользь. Неглубоко. Зато достаточно, чтобы внутренний слой пропитался кровью и теперь лип к телу.

Пальцы прошли рядом с раной, проверяя край, глубину и влажную ткань вокруг.

Плохо.

Не смертельно.

Пока не смертельно.

Кровь уже не хлестала, как в первые минуты, но останавливаться до конца не собиралась. Хуже было другое: перед тем как он вышел из брони, медблок успел показать две метки.

Кровопотеря.

Токсин.

Значит, игла была не просто железом. Эти суки оставили в нём что-то ещё.

Он понял это не сразу — скорее почувствовал по тому, как изменилась боль. В ней появилась новая глубина: не резкая, не горячая, а тянущая, грязная, будто рана жила отдельно от тела и медленно пускала в него что-то чужое.

Паники не было. Только глухое, неприятное узнавание.

В этих руинах даже мелкая тварь могла оставить после себя такую дрянь, что через пару часов человека начинало выворачивать изнутри. Сначала ломило суставы, потом мутнело зрение, потом тело переставало слушаться. А дальше уже как повезёт. Обычно не везло.

Организм ещё держался на той дряни, что в него залили перед выходом. Не лекарство — поводок. Пока она гуляла в крови, боль шла глуше, руки не дрожали, сердце не срывалось в пустой бешеный стук, а тело продолжало выполнять приказы, хотя давно уже должно было лечь.

Эта химия выгорала. Он чувствовал это по тяжести в мышцах, по сухости во рту, по тому, как мир иногда на долю секунды терял резкость. Но остатки ещё работали. Давили боль. Держали воспаление. Может, и токсин пока прижимали к стенке.

Поэтому кризал он не трогал.

Не из героизма. Не из упрямства. Просто рано было жечь последний патрон, пока старое дерьмо в крови ещё хоть как-то воевало за него.

На несколько секунд пришлось замереть и закрыть глаза, чтобы не сорваться в спешку. Спешка здесь убивала быстрее ран.

Сначала нужно было сесть. Снять пропитанную кровью ткань, посмотреть, что там под ней, не врёт ли боль, не пошла ли по краям чернота или чужая желтизна. Потом промыть, перетянуть, закрыть снова и решить, сколько ещё можно тянуть на той химии, что пока оставалась в крови.

Кризал подождёт.

Если он вообще умел ждать.

Снаружи, по ту сторону щита, всё ещё стояла тишина. Настоящая, тяжёлая, готовая лопнуть в любой момент.

Он посмотрел на закрытый проход, потом снова на рану и криво усмехнулся.

— Ну давай, — хрипло пробормотал он то ли себе, то ли броне, то ли всему этому сдохшему миру. — Удиви меня ещё чем-нибудь.