Артем Стрелец – Трофей (страница 4)
Он плеснул остатки антисептика из аварийной капсулы на полоску отцовской рубахи и протёр рану вокруг пластыря, потом осторожно подсунул ткань под отставший край — туда, где кровь сильнее всего пропитывала внутренний слой. Не повязка. Скорее грязная солдатская заплатка поверх заплатки.
Боль ударила глубже. Не резанула — вдавилась внутрь, до рёбер, до позвоночника, до чёрной пустоты за глазами.
Сознание на секунду сорвалось.
И тут старая боевая химия в крови ударила обратно.
Сердце толкнуло сильнее. Зрение собрало комнату из мутных пятен в стены, стол, рюкзак и жёлтый свет фонарика. Дрожь в руках ушла не полностью, но стала управляемой. Тело, уже почти готовое выключиться, снова получило приказ жить — грубый, химический, без права спорить.
Он переждал ещё пару секунд, пока дыхание не стало ровнее.
Потом прижал пластырь обратно, наложил сверху ещё одну полосу ткани и затянул её через крепления внутреннего слоя — ровно настолько, чтобы кровь не сочилась дальше. Не красиво. Не стерильно. Но лучше, чем ничего.
Он убрал остатки рубахи обратно в рюкзак, закрепил боковую пластину и несколько секунд просто сидел, слушая собственное дыхание.
Снаружи было тихо.
Значит, можно было заняться следующим.
Едой.
С едой вышло хуже, чем с боекомплектом, стимами и всеми его планами вместе взятыми. Нормальные запасы закончились ещё в первую неделю. Полевой паёк делали для рейда, зачистки, короткой операции — для войны, у которой есть начало, конец и кто-то в тылу, кто обязан считать дни.
Здесь тыла не было.
Какое-то время он ещё тянул на остатках пайка, аварийных капсулах и той гадости, что находил в чужих брошенных наборах. Потом начал слабеть. Не красиво, не драматично — просто ноги стали тяжелее, руки медленнее, а прицел начал плавать там, где раньше стоял мёртво.
Тогда пришлось смотреть на тварей уже не только как на цель.
Ирония была паршивая, но честная: если эта дрянь хотела его сожрать, он имел полное право ответить тем же.
В первый раз его чуть не вывернуло ещё до того, как он поднёс кусок ко рту. Кровь, запах, синие и фиолетовые прожилки в мясе — всё кричало, что такая дрянь не должна попадать внутрь человека.
Но голод умеет говорить убедительнее гордости. Особенно когда следующий бой может начаться через минуту, а руки уже дрожат от пустого желудка.
Проверять всё равно пришлось. Анализатор сожрал часть батареи, долго тупил над образцами, ругался красными метками, но в итоге отсеял откровенную отраву и оставил несколько видов мяса, которые система назвала условно пригодными.
Условно — хорошее слово.
В этом месте почти всё было условным: безопасность, отдых, шанс дожить до утра. Еда тоже не стала исключением.
Есть пришлось без удовольствия и без самообмана. Просто потому, что телу нужно было топливо.
К его собственному удивлению, мясо оказалось почти нормальным. Если не смотреть на срез и не думать, что именно лежит на языке. Жёсткое, плотное, местами суховатое — что-то между олениной и старым кабаном.
Есть можно.
И на том спасибо.
Так что теперь он ел именно это.
У стены, рядом с раскрытой бронёй и рюкзаком, места хватало ровно на то, чтобы не задевать рану лишний раз. Плоский нагревательный блок лёг на очищенный кусок пола. Следом из подсумка появились несколько заранее срезанных полос мяса.
Запас.
Теперь уже почти обычный.
Он принялся устраивать себе ужин.
Само слово показалось настолько нелепым, что он криво усмехнулся.
Ужин.
Будто всё происходящее ещё имело хоть какое-то отношение к нормальной жизни.
Почему ужин? Потому что внутренний таймер брони упрямо показывал восемь вечера. Восемь, мать его, вечера. По тем часам, которые давно потеряли связь с этим местом.
Здесь не было ни дня, ни ночи, ни рассвета, ни заката. Только полумрак, бетонная сырость, глухая тьма в проходах и воздух, пропахший старым железом, гарью и гнилью.
Но если таймер говорил, что вечер, значит, пусть будет вечер.
Какая разница, как называть ещё один кусок выживания.
Так он и жил. Так и делал.
Нагревательный блок дрогнул слабой вибрацией и начал набирать тепло. Пластина ожила не сразу, с задержкой, будто и ей уже надоело работать в этом мёртвом месте. Когда жар пошёл ровнее, мясо легло сверху. Поверхность медленно темнела, стягивалась, выпускала тяжёлый запах жареной плоти.
Когда-то его бы от этого вывернуло. Теперь только свело желудок. Организм отреагировал быстрее головы, болезненно напоминая, что красивые мысли о брезгливости живут ровно до первого настоящего голода.
Он сидел у стены рядом с раскрытой бронёй и тусклым фонариком. Перед ним шипело мясо твари. Вокруг — мёртвый технический узел, пыль, старые кабели, тёмные углы и город над головой, который давно перестал быть городом.
Без огня. Без посуды. Без нормальной еды.
И почти без отвращения.
Наверное, именно так и остаются живыми: убиваешь то, что хочет убить тебя, потом выживаешь, потом ешь — и идёшь дальше.
2
Тишина вернулась почти такой же, как раньше: густая, давящая, с тухлым воздухом, болью в боку и собственным дыханием внутри. Ничего нового, если не считать тревоги, которая теперь сидела глубже обычного. За последний месяц он слишком хорошо выучил: такая тишина редко приходит одна. Иногда за ней ползёт что-то мелкое, терпеливое и почти бесшумное.
Он оставался у стены, рядом с раскрытой бронёй, рюкзаком и тусклым фонариком. На нагревательном блоке остывали тёмные полосы мяса. Запах жареной плоти висел в помещении, смешивался с пылью, гарью, кровью и старым техническим смрадом.
Бок ныл не резко, а глубоко и мутно. Под полевым пластырем и куском отцовской рубахи что-то пульсировало в такт сердцу. Химия в крови пока держала его, но уже не железной хваткой, а грязными пальцами за край воротника.
Тонкий писк разрезал темноту — короткий, жалкий, со странным надломом в конце.
— Мяу!
Он застыл. Мозг не сразу принял звук, не смог вписать его ни в одну боевую схему. Не визг. Не скрежет. Не щёлканье хитиновых пластин. Не мокрое сопение твари, ползущей по вентиляции.
— Что?..
Слово вырвалось хрипло, почти зло. Тело отработало быстрее головы: рука дёрнулась к модулю, которого рядом не было. Броня стояла раскрытая, тяжёлая, мёртвая без него внутри. Резак лежал у снаряжения, вроде бы рядом, но в такие секунды даже это расстояние казалось издевательством.
Звук шёл из дальнего угла, из тёмного места под столом, куда фонарик почти не доставал. Там, за ножками, кабелями и старой панелью, чернела плотная тень. Обычная тень, если верить глазам. Но без визора он давно не верил глазам.
— Мяу! — повторилось оттуда, резче, уже почти с требованием.
Дальше всё пошло само. Он рванулся к броне, не думая ни о боли, ни о ране. Тело вспомнило порядок быстрее головы: нога в ложемент, плечо под крепление, спина во внутренний слой. Боль полоснула бок так, что в глазах на миг потемнело, но руки уже работали.
Замки ударили по направляющим. Броня начала сходиться сзади, ещё не закрытая до конца, ещё щёлкающая сервоприводами, а визор уже вспыхнул перед глазами и без долгой диагностики бросил комнату в боевой полутон: стены, стол, стул, кабели, шкафы, заваленный угол. Контуры дрожали, но держались. Источник звука визор отметил почти сразу — тёмное место под столом, за старой металлической пластиной.
Боевой модуль оказался в руке раньше, чем броня успела закончить фиксацию. Ствол пошёл в угол тихо, ровно, без лишнего движения.
— Мяу!
Теперь звук ударил прямо по нервам: из-под стола, из узкой щели между панелью и стеной. Палец лёг на спуск. Ещё доля секунды — и он разнёс бы этот угол вместе с пластиной, кабелями и всем, что там сидело. Если это была мелкая тварь, разведчик, личинка или новая форма, лучше размазать её сразу, пока она не метнулась под недозакрытый шов, не вцепилась в внутренний слой брони и не добралась до раны.
Но звук повторился. Тонкий, жалкий, живой.
Он замер. Не опустил оружие, просто не нажал. Потом шагнул ближе, удерживая модуль на линии огня, и носком брони сдвинул старую пластину в сторону.
Из темноты на него смотрели два голубых огонька сквозь слипшуюся шерсть.
Существо сидело под столом, вжавшись в пыль и старые кабели. Грязное, облезлое, с торчащими рёбрами, распластанными ушами и слишком большими глазами. Оно дрожало всем телом, но всё равно открыло пасть и выдало ещё одно:
— Мяу.