Артем Шапкун – Гниль. Часть1. Халат (страница 2)

Они пошли наверх, оставив подвал в его вечном полусне.

Лампы дневного света гудели. В процедурной на крючке, вбитом в стену, висел халат. Тот самый, в котором Слизко только что делал операцию. Халат был старый, заскорузлый, с застарелыми разводами на груди и рукавах. Если бы кто-то пригляделся, он заметил бы, что пятна складываются в подобие буквы — «Г». Или это просто игра воображения. Он висел налитый тяжестью, как утопленник на крюке, но почему-то казалось, что он дышит. Что разводы на нем пульсируют в такт чему-то глубоко под землей.

Где-то далеко, в недрах подвала, за ржавой решеткой, за семью замками, в полной темноте, раздался звук.

Это был не крик. Не мычание. Это было пение.

Низкое, многоголосое, страшное и красивое одновременно.

Хор.

В нем звучали голоса всех, кто когда-то спустился в эту тьму. И с каждой новой жертвой голосов становилось больше.

Хор пел.

Хор ждал.

А над землей, в городе Щегловске, падал снег. Люди готовились к Новому году. Никто не знал, что под ними, глубоко внизу, в старых карстовых пещерах, спит древний голод. И что скоро его разбудят.

Очень скоро.

ГЛАВА 1. АВТОБУС НЕ ПРИДЕТ

20 декабря 1998 года

Трасса Щегловск — Ключи

19:45

Автобус «ПАЗ-3205», в простонародье «луноход», чихал и кашлял, как хронический туберкулезник. Старый дизель сотрясал ржавые бока, сквозь щели в полу дуло так, что пассажиры на задних сиденьях сидели в шапках, подняв воротники.

Лена сидела у окна и считала сугробы. Сугробы росли, лес по обе стороны трассы темнел, наливался вечерней синевой, и от этого становилось не по себе.

— Заблудимся, — уронила она в пространство, ни к кому не обращаясь.

— Не каркай, — отозвался Серёга. Он сидел через проход, развалившись на двух сиденьях, и нагло улыбался всем своим конопатым лицом. — Тут водила сто раз ездил. До базы рукой подать. Там печка, там стол, там выпивка. Новый год встречать будем, девочки!

— Новый год через одиннадцать дней, — поправила Аня, не отрывая взгляда от окна. Голос у нее был тихий, но четкий — такой, что все услышали.

Серёга отмахнулся:

— А мы досрочно! Студенты мы или кто?

Аня не ответила. За стеклом мелькали голые березовые стволы, иногда — покосившиеся столбы линии электропередач. Провода гудели на ветру, и этот гул почему-то отдавался в зубах.

Она вообще плохо понимала, зачем согласилась на эту поездку. Компания была не ее — Серёга, Лена, Дима, Олег, Катя с параллельного потока и молчаливый Кирюха, который всю дорогу спал, натянув шапку на глаза. Все веселые, шумные, простые.

Лена, сидевшая у окна, на самом деле не считала сугробы. Она смотрела на мелькающие стволы и думала о том, что через полгода, если сдаст сессию, поедет домой, в деревню, к матери, у которой совсем плохо с сердцем. Будет сидеть у её кровати, держать за сухую, лёгкую, как птичья лапка, руку и читать вслух «Вечера на хуторе близ Диканьки» — единственную книгу, которую мать любила и узнавала.

Лена поступила в медицинское училище не потому, что мечтала лечить людей, а потому что до дрожи, до тошноты боялась вида крови. Каждый раз, когда на занятиях препарировали лягушку или делали забор из вены, она выходила в коридор и, прислонившись лбом к холодному кафелю, выдыхала: «Я смогу, я должна, маме нужен врач, я смогу». Возвращалась. И смотрела. И запоминала, как останавливать кровь.

Сегодня, глядя на бесконечный зимний лес, она думала о том, что больше всего на свете боится не замерзнуть и не заблудиться, а увидеть, как кровь течёт не из пробирки, а из живого, тёплого, родного человека.

Аня была другой. Тихая, замкнутая, всегда с книжкой. Но последние месяцы в общаге стало так тоскливо, стены давили с невыносимой силой, что когда Лена предложила: «Поехали, проветришься!», она вдруг согласилась.

Может, зря. Аня думала о другом. О странном письме, которое пришло ей месяц назад от какой-то дальней родственницы из Щегловска. Та представлялась ее бабушкой — Громовой Зинаидой Михайловной — и звала в гости, писала что-то путаное про «родовое гнездо» и «долг крови». Аня тогда посмеялась и выбросила письмо. Старуха, наверное, выжила из ума. Но сейчас, глядя на бесконечный зимний лес, она вдруг вспомнила те корявые строчки, и ей стало не по себе. «Громовым не убежать», — было написано в самом низу, уже другим, дрожащим почерком. Аня поежилась и отогнала воспоминание.

— Третья остановка — наша, — объявил Серёга, сверившись с мятым блокнотом. — База «Сосновый бор». Красота!

— Там же закрыто всё зимой, — усомнился Дима, очкастый парень с фотоаппаратом на шее. — Я читал, она с сентября не работает.

— Ключи у сторожа! Договорились уже. Всё пучком.

Автобус чихнул особенно громко, дернулся и... затих. Мотор заглох. Машина по инерции проехала еще метров двадцать и встала посреди дороги, ровно между двумя сугробами.

В салоне повисло затишье, прошитое насквозь завыванием ветра за бортом.

— Твою мать, — выдохнул Серёга.

Водитель, мужик лет пятидесяти в засаленном ватнике, вылез из кабины, обошел автобус, заглянул под капот, постучал по двигателю разводным ключом. Послушал. Постучал еще.

— Ну что там? — крикнул Серёга, высовываясь в открытую дверь. В салон сразу ворвался морозный воздух, обжигающий горло.

Водитель выпрямился, вытер руки ветошью и посмотрел на небо. Темнело быстро.

— Всё, — сказал он спокойно, даже равнодушно. — Приехали. Стартер накрылся, а может, и не только он. До утра не поедем.

— Как не поедем? — подскочила Лена. — А база? А Новый год?

— Какой Новый год, девушка? — Водитель сплюнул на снег. — Вы вокруг гляньте. Лес. Метель начинается. Ни зги не видать.

И правда, пока они ехали, пурга усилилась. Снег валил густо, крупными хлопьями, и видимость упала до десяти метров.

— И что делать? — подал голос Олег, здоровый парень, игравший в волейбол за училище. — Здесь сидеть? Замерзнем же!

Водитель подумал, почесал затылок, потом махнул рукой куда-то вперед, в белую муть:

— Тут недалеко есть одно место. Километр, может, полтора. Заброшенная больница. Психушка старая, «Красный Октябрь». Там стены есть, крыша есть. Переждете до утра. А я в кабине посижу, печка есть, не замёрзну. Утром с попуткой ремонт организую.

— Больница? — переспросила Катя, одна из девчонок с параллельного потока. — Заброшенная? А там не страшно?

Водитель усмехнулся, и усмешка у него вышла нехорошая, кривая.

— Чего там страшного? Мертвецы не кусаются. А живых там нет. Давно уже. Еще с семидесятых закрыта. Идите, не бойтесь. Я бы и сам пошел, да автобус бросать нельзя.

Он помолчал, поежился, хотя в кабине было тепло, и добавил уже тише, словно сам себе:

— А может, и зря я вас туда посылаю. Место-то... нехорошее. Мне тут один дед рассказывал — в той больнице земля гудит по ночам. Будто поют там. Да я сам не слышал, врать не буду.

Он достал из кабины большой фонарь «ЖУК», тяжелый, на трех батарейках, и протянул Серёге:

— Держи. Ориентир — по трассе вперед, потом налево, по просеке. Там указатель должен быть, хоть и старый. Не потеряетесь.

Серёга взял фонарь. Лицо его утратило обычную самоуверенность, но он старался держаться.

— Пошли, мужики. Девушки, держитесь рядом. Не рассыпаться.

Они вышли из автобуса в белую круговерть. Метель била в лицо колючей крупой, застилала глаза, забивалась за шиворот. Аня натянула капюшон поглубже и вцепилась в локоть Лены.

— Я боюсь, — губы Лены шевельнулись, но Аня скорее угадала слова по движению, чем услышала.

— Я тоже, — ответила Аня.

Но сказала она это не из вежливости. Она действительно боялась. Только не метели, не темноты, не холода. А чего-то другого. Того, что сдавило грудь, едва они вышли из автобуса.

Того, что зашевелилось внутри, когда водитель произнес: «Красный Октябрь».

Аня никогда не слышала этого названия. Но оно отозвалось в ней — не просто страхом, а чем-то глубже. Где-то под сердцем, в самой крови, шевельнулось что-то холодное и липкое, как черная жижа. Словно невидимая нить, тянущаяся из-под земли, натянулась и дернула её за собой. Словно её здесь ждали. Всегда ждали. Она мотнула головой, отгоняя наваждение, и пошла за остальными.

— Ты чего застыла? — Лена дернула ее за рукав. — Идем, отстанешь!

Аня мотнула головой, отгоняя наваждение, и пошла за остальными.

Они углублялись в лес. Фонарь Серёги выхватывал из темноты стволы, сугробы, иногда — чьи-то следы. То ли лисьи, то ли собачьи. Аня старалась не смотреть по сторонам, но краем глаза всё равно замечала, как деревья тянут к ним голые ветки. Как снег ложится странными узорами. Как тьма между стволами сгущается, становится плотной, почти осязаемой.

И в этой тьме ей чудилось движение.

— Стойте, — вытолкнула она из себя.