Артем Шапкун – Гниль. Часть1. Халат (страница 1)

Артем Шапкун

Гниль. Часть1. Халат

ПРОЛОГ

1978 год

Психиатрическая больница «Красный Октябрь»

Глухая окраина города Щегловска

За окном декабрьская пурга закручивала снежные жгуты, бросала их в ржавую сетку колючей проволоки, завывала в разбитых форточках верхних этажей. Но сюда, в подвал, вой не долетал. Здесь было тихо.

Тихо, как в чреве.

Лампы дневного света под потолком гудели ровно, заливая бетонный коридор мертвенным, белым светом. По этому свету плыли тени. Две тени — санитары Колян и Михалыч — курили у двери, приоткрытой в процедурную. В щель сочился пар от их дыхания и кислый запах махорки. И еще один запах — приторный, от которого сводило зубы. Эфир. И что-то еще. Что-то мясное.

Колян, молодой, прыщавый, с наколкой «не забуду мать родную» на костяшках, сплюнул под ноги.

— Михалыч, сколько можно? Уже полчаса кряхтит там. У меня смена через час кончается.

Михалыч, мужик лет пятидесяти с мятым лицом запойного алкоголика, затянулся не спеша и выпустил дым в потолок.

— А ты иди, помоги. Скальпель подай. Или рот подержи, если дёргаться начнёт.

Колян поёжился. Кожа вокруг наколки на костяшках побелела от напряжения. — Не, я лучше здесь. Покурю.

— То-то же.

Из процедурной донесся звук. Не крик — нет, кричать здесь разучились. Это был всхлип. Придушенный, влажный, как будто человек пытался вздохнуть, а ему мешало что-то во рту. Мешало крепко. Намертво.

— Зашивает, — Михалыч сплюнул себе под ноги, в лужу талой воды, натекшую с валенок. — Красиво шьёт, сука. Я в войну таких швов не видел.

Колян сглотнул. Рука с папиросой дрогнула.

— Михалыч, а правда, что он... ну... того? Что он с ними делает потом?

— Кто ж тебе скажет. — Михалыч усмехнулся в прокуренные усы. — Они же все потом в подвал уходят. В тот, дальний. Где решетка сварная. А оттуда никто не выходил. Ни живой, ни мёртвый.

— Как это — не выходил? — Голос Коляна сел до шепота. — А тела?

Михалыч посмотрел на него долгим, мутным взглядом.

— Нет тел, Колян. Нет. И не было никогда. Ты думаешь, почему наш главный врач, Виталий Игоревич Слизко, уже десять лет тут заправляет? Потому что начальству наверх идёт отчётность: «больные выздоровели и выписались». А куда они выписались — никого не волнует.

Дверь процедурной открылась шире. Из щели пахнуло теплом, смешанным с запахом йода, крови и тем самым кондитерским душком — так пахнут пирожные, забытые в морге.

В коридор вышел человек.

Он был высок, тощ, в хирургическом халате, надетом поверх мятых брюк и несвежей рубашки. Халат был старый, застиранный до серости, но кое-где на груди и рукавах темнели застарелые разводы, которые не брала никакая стирка. Руки человека были в тонких резиновых перчатках, тоже тронутых ржавчиной запекшейся крови.

Лицо... лицо запоминалось не сразу. Обычное лицо мужчины средних лет. Лысеющий лоб, глубокие залысины, близко посаженные глаза, тонкие губы. Но когда всматривался — понимал, что обычного в нем ничего нет. Потому что глаза смотрели не на тебя. Они смотрели сквозь. Внутрь. В то место, где у нормальных людей живёт страх.

Это был доктор Слизко.

Он вытер руки о халат (кровавые разводы на ткани стали шире и словно глубже впитались в материю) и посмотрел на санитаров. Те замерли, даже папиросы спрятали за спины.

— Товарищи, — голос у Слизко был тихий, вкрадчивый, почти ласковый. — Процедура прошла успешно. Пациент К. теперь обретёт долгожданный покой. Разносчик инфекции — словесной, бесовской — изолирован. Можете отнести его в палату номер ноль.

— В ноль? — переспросил Колян, и голос его предательски дрогнул. — Это... это куда?

Слизко улыбнулся. Губы его разошлись в стороны, но кожа вокруг глаз осталась неподвижной, гипсовой.

— В подвал, молодой человек. В самое сердце нашей лечебницы. Там ему будет хорошо. Там ему будет тихо. Там он споёт.

— Споёт? — не понял Колян.

Слизко посмотрел на него с интересом, как смотрят на заговорившую табуретку.

— Все поют, — сказал он. — Рано или поздно. В каждом живёт своя песня. Моя задача — помочь ей вырваться наружу. Освободить голос из плена плоти.

Михалыч быстро докурил, затоптал окурок и кивнул Коляну: пошли, мол, не зли его.

Они вошли в процедурную.

Там, в центре, стояло кресло. Старое, стоматологическое, с подголовником и подлокотниками, обшарпанное, но крепкое. К креслу были пристёгнуты широкие кожаные ремни. В кресле сидел человек.

Он был жив. Глаза его были открыты, широко, до ужаса, и бегали, бегали, бегали, натыкаясь на стены, на инструменты, на лица санитаров, и нигде не находили спасения.

Рот у человека был зашит. Суровой, толстой ниткой. Стежки — кривые, торопливые, но крепкие — стягивали губы, превращая рот в подобие киселя, затянутого грубой строчкой. Сквозь стежки сочилась кровь, смешанная со слюной, и капала на халат.

— Ну чего встал? — лениво бросил Михалыч. — Отстёгивай.

Колян дрожащими руками начал отстегивать ремни. Человек в кресле дернулся, попытался встать, замычал — страшно, низко, грудью. Из-под ниток брызнула кровавая пена.

— Тихо, тихо, — Колян отшатнулся.

— Не бойся. — Михалыч перехватил человека за плечо, прижал к креслу. — Он теперь смирный. Рот зашит — значит, и крик внутри. И боль внутри. И всё внутри. Терпи, родимый. Доктор знает, что делает.

Они поволокли человека к выходу. Тот перебирал ногами, спотыкался, мычал. В коридоре их ждал Слизко. Он стоял у двери в дальний конец подвала, у массивной металлической решетки с ржавым замком.

— Открывай, — кивнул он.

Михалыч достал из кармана ключ, вставил в замок. Тот щелкнул с неприятной гулкостью.

За решеткой была тьма. Густая, плотная, как смола. Оттуда тянуло холодом и липким дыханием — будто там, внизу, огромный зверь облизывался, переваривая не сахар, а души.

И еще — тишиной. Не обычной подвальной тишиной, а какой-то ватной, давящей. Живой беззвучностью.

— Заводите, — приказал Слизко.

Санитары втолкнули мычащего человека в темноту. Тот обернулся. В глазах его, безумных, полных боли, мелькнуло что-то похожее на понимание. Он рванулся назад, к свету. Михалыч с силой толкнул его в грудь.

Человек исчез во тьме.

Звуковой вакуум. Такого не бывает даже в могиле — там хотя бы черви копошатся.

Потом — звук. Не крик. Не мычание. Всхлип. Короткий, влажный, будто лопнул нарыв.

Возня. Шорох ткани по земле.

И тишина.

Густая, как вода на глубине, и такая же давящая.

А потом — пение. Хор. Тихий, торжествующий, многоголосый. В нём растворился и всхлип, и возня, и сам исчезнувший во тьме человек. Он больше не кричал. Он пел.

Слизко закрыл решетку. Замок щелкнул.

— Отдыхайте, товарищи, — сказал он и, не оборачиваясь, пошел обратно, в процедурную. — Завтра новые пациенты. Работы много.

Он скрылся за дверью.

Колян выдохнул. Только сейчас заметил, что всё это время не дышал.

— Михалыч, — голос его сорвался на едва слышный хрип, — а что там? За решеткой?

Михалыч достал новую папиросу, прикурил от вечной зажигалки.

— Там? — он кивнул в сторону темноты. — Там они и живут. Все, кому он зашил рты за десять лет. Или не живут. Я не знаю, Колян. И знать не хочу. Моё дело маленькое: привел, подержал, получил бутылку. А остальное — не моё.