Артем Шапкун – Гниль. Часть1. Халат (страница 4)

— Разные. Лоботомию делал — это когда в мозг через глазницы долбят, чтобы человек овощем стал. Электрошоком лечил. Но самое страшное — «лечение сном». Он их усыплял и не будил. Неделями держал под наркозом. А когда просыпались — они уже не людьми были. Выпотрошенные внутри.

— Откуда такие подробности? — скептически спросил Дима.

— Бабка рассказывала. Она здесь санитаркой работала. Видела своими глазами, как пациентов уводили в подвал, а обратно уже не выводили. А потом, в семьдесят восьмом, что-то случилось. В одну ночь пациенты взбунтовались, перебили санитаров, вломились в кабинет к Слизко. А он исчез. Просто пропал. И вместе с ним пропали двадцать больных. Самых тяжелых. Их потом искали, но не нашли. Ни тел, ничего.

— Куда же они делись? — Катя подалась вперед.

Серёга сделал таинственное лицо и понизил голос:

— Говорят, в подвале есть ход. Вниз, глубоко. Туда, где раньше еще до революции каторжников держали. И до каторжников — язычники какие-то жертвы приносили. Слизко этот ход нашел и ушел туда. И больные за ним ушли. И теперь он там живет. Ждет, когда новые люди придут.

— Чтобы что?

— Чтобы лечить. — Серёга щелкнул зубами. — Бесплатно. И до скончания века.

Наступило затишье, нарушаемое только треском огня. Вдруг откуда-то из глубины здания донесся звук. Резкий, громкий, металлический. ХЛОП.

Все вздрогнули.

— Что это? — пискнула Катя.

Серёга посветил фонарем в коридор. Пусто.

— Дверь, наверное, хлопнула. Сквозняк. Вон окна везде выбиты.

— Я думала, здесь окон нет, — голос Лены сорвался на шепот. — Мы же в подвале?

— На первом этаже, — поправил Дима. — Подвал ниже. А звук шел сверху.

— Ветром хлопнуло, — повторил Серёга, но уверенности в его голосе поубавилось. — Всем спать. Утром разберемся.

Он лег на матрас, подложив под голову рюкзак. Остальные начали устраиваться кто где. Аня села спиной к стене, глядя на огонь.

Она не могла заснуть. Утробное пение вернулось. Теперь оно было громче, навязчивее, и в нем угадывались ритм, мелодия. Как будто кто-то пел. Много кто. Хор.

Она закрыла глаза и провалилась в дремоту.

Ей приснился подвал. Длинный коридор с лампами дневного света. Лампы гудели в унисон с тем пением, что она слышала наяву. В конце коридора — дверь с табличкой «Операционная». Из-под двери сочился свет.

Она подошла, толкнула дверь. В операционной, на столе, лежал человек. Лица не видно — только открытый рот, стянутый суровой строчкой. Рядом стоял доктор в халате, пропитанном старыми разводами. Он обернулся.

У него не было лица. Только гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. Но она знала — он улыбается. Не ртом — всем своим существом, как сытый зверь.

— Здравствуй, Громова, — сказал он. Голос шел отовсюду. — Я ждал тебя. Твой дед здесь был. И прадед. Теперь твоя очередь.

Она хотела закричать, но рот не открывался. Губы были замкнуты черной суровой печатью. Она чувствовала нитку на языке, чувствовала боль, чувствовала, как кровь заливает горло.

— Ты будешь петь с нами, — сказал доктор. — Все Громовы поют. Пока не стихнет последний голос.

— Аня! Аня, проснись!

Она открыла глаза. Над ней склонилась Лена, трясла за плечо. Лицо у Лены было белое.

— Ты кричала во сне. Так страшно кричала. Все проснулись.

Аня села. Внутренности скрутило холодным узлом. Во рту было сухо, и ей на секунду показалось, что она чувствует вкус ниток.

— Приснилось... — выдавила она. — Кошмар.

— Вижу, что не явь. — Лена протянула ей бутылку с водой. — Пей. Успокойся.

Аня сделала глоток. Вода отдавала ржавчиной.

— Который час?

— Около трех. Еще темно.

— А где все?

— Спят еще. Только Серёга и Дима куда-то пошли. Экскурсию захотелось устроить, придурки. Сказали, подвал хотят посмотреть.

Аню бросило в холодный пот.

— Куда? В подвал?

— Ага. С фонариком. Сказали, скоро вернутся.

Аня вскочила.

— Надо их вернуть. Туда нельзя... Там нельзя ходить.

— Почему? — не поняла Лена.

— Там... — Аня замолчала. Что она могла сказать? Что ей приснился доктор с замкнутым ртом? Что подвал вибрирует, как живой?

— Глупости, — отмахнулась Лена, но собственный голос ее подвел — дрогнул. — Сейчас придут.

Ждали десять минут. Пятнадцать. Полчаса.

Огонь догорал, в вестибюле стало темно и холодно. Остальные проснулись, сидели молча, глядя на лестницу, ведущую вниз.

— Надо идти, — сказал Олег. Встал, взял фонарь.

— Я с тобой, — вызвался Кирюха.

— И я, — неожиданно для себя сказала Аня.

Они спустились в подвал. Лестница уходила круто вниз, ступени были скользкими от сырости. Воняло плесенью, разложением и еще чем-то химическим, приторно-мясным, тошнотворным.

Внизу был длинный коридор, с множеством дверей. Ламп дневного света здесь не было — только темнота, которую фонарь разрывал на куски, выхватывая ржавые таблички: «Регистратура», «Процедурная», «Палата № 7», «Палата № 8», «Операционная».

Дверь в операционную была приоткрыта. Из щели сочился свет. Не электрический — фосфоресцирующий, зеленоватый, гнилой.

— Там кто-то есть, — уронил Кирюха, и слова упали в тишину, как камни в колодец.

Олег толкнул дверь.

В операционной никого не было. Только старый стол, ржавые инструменты на столике, кресло в углу — стоматологическое, с ремнями. И на спинке кресла висел халат.

Старый, заскорузлый, с застарелыми разводами на груди и рукавах. Он висел налитый тяжестью, как утопленник на крюке, но, когда луч фонаря упал на него, показалось, что разводы на ткани пошли рябью.

— Ни хрена себе, — выдохнул Олег. — Прямо как в фильме ужасов.

Сзади раздался голос:

— Круто!

Они обернулись. В дверях стоял Серёга, целый и невредимый, с сияющей рожей. За ним маячил Дима.

— Вы где шляетесь? — накинулся Олег.

— Да мы тут всё облазили, — отмахнулся Серёга. — Там дальше тупик, завалено. А тут смотрите, что нашли. Халат! Настоящий, хирургический! Наверное, тот самый маньяк в таком ходил.

Он подошел к креслу, снял халат с крючка. Тот был тяжелым, плотным, и от него пахло — не пылью и плесенью, а чем-то живым. Больницей. Лекарствами. Смертью.

— Да ладно тебе, Громова. — Серёга усмехнулся и, глядя ей в глаза, не спеша, с вызовом, накинул халат на плечи. Аня заметила странную вещь: когда Серёга повернулся к ней, ткань на груди, там, где были самые тёмные разводы, вдруг пошла рябью. Не от ветра — ветра в подвале не было. А от её взгляда. Словно халат почувствовал, что она смотрит. Словно он узнал её.

— Сними, — сказала Аня, и голос её прозвучал резче, чем она хотела. — Не надо его трогать.