Артем Понасенко – СЕДЬМАЯ ДУША (страница 4)

Они выходили из темноты, как деревья из тумана, и их было не меньше десятка. Все в одинаковой униформе — черные куртки без знаков отличия, черные брюки, черные ботинки с толстой подошвой. Лица скрывали балаклавы, но Тимофей почему-то был уверен, что под балаклавами нет ничего человеческого. Глаз он не видел — только черные провалы, в которых угадывался взгляд.

— Не двигайтесь, — прошептала Анна. — И молчите.

Она сделала шаг вперед, закрывая Тимофея собой. В ее руке вдруг оказался нож — не кухонный, не охотничий, а странный, с изогнутым лезвием, похожим на полумесяц. На рукояти поблескивали металлические бляшки, и на них Тимофей разглядел тот же узор — ромбы, треугольники, семь точек.

— Уйди, Анна, — сказал один из черных. Голос был мужской, низкий, с металлической ноткой, будто говоривший был отчасти машиной. — Нам нужен только субъект.

— Субъекта зовут Тимофей Ильич Собянин, — ответила Анна, и ее голос звучал спокойно, даже скучающе. — Он кандидат биологических наук, специалист по палеогенетике, и он не ваш субъект. Проваливайте.

— Это приказ.

— А это — бубен, — сказала Анна и подняла левую руку.

Тимофей только сейчас заметил, что на ее поясе висит небольшой бубен — не шаманский, тот, который у Анны был в машине, а совсем маленький, размером с ладонь, сплетенный из бересты и кожи. Она ударила по нему пальцем — раз, другой, третий. Звук был негромким, даже жалким — так стучит сухая ветка по стеклу.

Но черные отшатнулись.

Они отшатнулись все разом, как единый организм, и в этом синхронном движении не было ничего человеческого. Скорее — механического. Или звериного.

— Что это? — спросил Тимофей.

— Частота, — ответила Анна, продолжая бить в бубен. — Низкая, два герца. Те, кто прошел через эксперименты на Сосьве, не переносят два герца. Это бьет по нейронным интерфейсам.

— Нейронным чему?

— Вживят, — коротко бросила Анна. — Бежим.

Она схватила Тимофея за руку и дернула в сторону, прочь от набережной, в узкий переулок между старыми купеческими домами. За спиной послышались шаги — тяжелые, быстрые, нечеловечески ритмичные. Черные преследовали, но пока не настигали.

Они бежали по мосткам через пересыхающий ручей, потом по лестнице вверх, потом снова вниз, и Тимофей перестал понимать, где находится. Город исчез. Исчезли дома, фонари, асфальт. Они бежали по какой-то заброшенной промышленной зоне — ржавые контейнеры, битое стекло, запах гниющей рыбы.

— Сюда! — крикнула Анна и нырнула в проем полуоткрытых ворот.

Тимофей заскочил следом, споткнулся о порог, упал на колени. Захлопнул ворота. Внутри было темно, пахло старым деревом и еще чем-то сладковатым, тошнотворным.

— Тишина, — прошептала Анна.

Они замерли. Шаги снаружи стихли — не ушли, просто остановились. Тимофей слышал, как черные дышат — неглубоко, часто, будто у них легкие не такие, как у людей. Или будто они не дышат вообще, а имитируют дыхание.

Минута. Две. Пять.

Анна медленно опустилась на корточки, прижала палец к губам, потом указала куда-то вглубь помещения.

Тимофей осторожно встал, отряхнул колени. Глаза привыкли к темноте, и он понял, что они находятся в старом рыбном складе. Ржавые крюки на потолке, бетонный пол, покрытый слоем жира и чешуи, в углу — груда списанных сетей. Воздух здесь не двигался, и сладковатый запах становился все сильнее.

— Что это за вонь? — прошептал Тимофей.

— Формальдегид, — ответила Анна. — Здесь когда-то хранили рыбу для отправки на юг. Наверху — холодильные камеры. Сейчас они не работают, но запах остался навсегда. Как память.

Она достала телефон, включила фонарик. Свет вырвал из темноты длинный коридор с дверями по бокам. На одной из дверей Тимофей заметил табличку, написанную от руки синим фломастером: «Не входить. Биологическая опасность».

— Пойдем, — сказала Анна и направилась к этой двери.

— Вы уверены?

— Нет. Но другого выхода нет. Черные заблокировали все нормальные. Они не дураки, Тимофей. Они знают этот город лучше, чем вы — собственную квартиру.

Она толкнула дверь, и та открылась с протяжным скрипом, похожим на стон. За ней оказалась маленькая комнатка — бывшая диспетчерская. Стол, стул, древний компьютер с кинескопным монитором, на стене — расписание отправок 1998 года, пожелтевшее, с пятнами масла. И человек.

Человек сидел на стуле, положив руки на стол.

Тимофей сначала подумал, что это труп. Лицо было серым, щеки впалыми, глаза закрыты. Но потом человек пошевелился — медленно, с трудом, как марионетка, у которой обрезали половину нитей.

— Не бойтесь, — сказала Анна. — Это Матвей Степанович. Сторож. Он всегда здесь. Он ничего не скажет черным.

Старик открыл глаза. И Тимофей понял, почему Анна сказала «не бойтесь» — потому что бояться действительно было нечего. Бояться было поздно. У Матвея Степановича были глаза оленя — большие, влажные, темно-карие, почти черные, без белков. Таких глаз не бывает у людей. Такие глаза бывают у животных, которые знают, что их убьют, но все равно продолжают смотреть.

— Здравствуй, Анна, — прошептал старик. Голос скрипел, как несмазанная дверь. — А это кто с тобой? Неужто нашел?

— Нашел, Матвей Степанович. Тимофей Собянин. Сын Ирины.

Старик медленно кивнул. Протянул руку — костлявую, с длинными желтыми ногтями — и коснулся плеча Тимофея. Пальцы были холодными, как лед, но в этом прикосновении было что-то древнее, почти сакральное.

— Сынок, — сказал Матвей Степанович. — А ты знаешь, что твоя мать тебя на бересте зашифровала?

— Что? — переспросил Тимофей.

— Зашифровала. Твой ген, твою дату рождения, твое имя. В орнаменте. На пеленке, которую я ей дал. Я тогда работал на объекте столяром, пеленки из целлюлозы делал, особой пропитки. Она пришла ко мне за день до эвакуации и сказала: «Матвей, вырежи узор, какой я нарисую. Никому не показывай. Отдашь моему сыну, когда он вырастет». Я и отдал. Через тридцать лет отдал. В интернат принес, когда тебе пять лет было. Помнишь?

Тимофей молчал. Он не помнил. Он помнил, как в интернате появилась пеленка — просто лежала в тумбочке однажды утром, никто не принес, никто не передал. Воспитатели сказали, что это из дома. Из какого дома — никто не уточнил.

— Вы работали на объекте? — спросил он наконец.

— Сорок лет, — сказал Матвей Степанович. — С шестьдесят третьего по две тысячи третий. Пока не закрыли. Я там столярил, мебель делал, клетки для подопытных. Не для животных, сынок. Для людей. Для детей.

— Каких детей?

— Мансийских. Хантыйских. Ненецких. Привозили со всей Югры. Говорили — интернат, школа-интернат. А на деле — лаборатория. Изучали, как душа из тела выходит. И как обратно заходит. Твоя мать этим занималась — генетикой душ. Смешно, да? Коммунисты, атеисты — а душу искали. Кремлевским неймется было, все хотелось вечную жизнь отмочить. А душа — она не вечная, сынок. Она просто… другая. Не такая, как тело.

Старик замолчал, закашлялся — глухо, надрывно, так кашляют курильщики с сорокалетним стажем. Тимофей ждал. Анна стояла у двери, вслушиваясь в тишину коридора.

— Вы знали Айвику? — спросил Тимофей.

Матвей Степанович перестал кашлять. Глаза его, оленьи глаза, расширились, стали еще больше, еще чернее.

— Не надо, — прошептал он. — Не произноси это имя. Не здесь.

— Почему?

— Потому что она слышит. Она все слышит, сынок. Айвика не умерла и не ушла. Она в проводах. В трубах. В вентиляции. В каждом звуке частотой два герца. И когда она слышит свое имя, она… приходит.

— Кто она? — Тимофей повысил голос, хотя понимал, что не надо. — Девочка? Дух? Что?

— Не знаю, — ответил старик. — Никто не знает. Даже те, кто ее создавал. Айвика — это не эксперимент. Это ошибка. Ошибка, которая научилась размножаться. И теперь вы, Тимофей Ильич, — ее последняя надежда. Или последняя жертва.

За дверью послышались шаги.

Анна вздрогнула, прижала палец к губам. Свет фонарика она выключила, и комната погрузилась в непроглядную тьму.

Шаги приближались. Тяжелые, ритмичные. Черные.

— Они нашли нас, — прошептала Анна.

— Нет, — так же тихо ответил Матвей Степанович. — Они нашли меня. А вы сидите тихо.

Старик встал со стула — медленно, с кряхтением, будто каждое движение давалось ему через боль. Подошел к двери, вышел в коридор, притворил дверь за собой. Тимофей слышал, как он говорит с черными — неразборчиво, но спокойно, почти весело. И как черные отвечают — отрывисто, грубо.

Потом — хлопок. Не громкий, приглушенный, как если бы кто-то ударил ладонью по сырому тесту.

Потом — тишина.

Анна открыла дверь. Выглянула. Выдохнула.

— Можете выходить, — сказала она. — Он отдал им свой резонатор.

— Что?

— У Матвея Степановича был вживлен чип. Как у всех, кто работал на объекте. Черные сканируют чипы. Он вышел к ним, они считали его чип — и ушли. Думают, что нашли нужного человека. А нужный человек — вы.