Артем Понасенко – СЕДЬМАЯ ДУША (страница 5)

Тимофей вышел в коридор. Пол был бетонным, холодным, и на нем, в полуметре от двери, валялась маленькая металлическая пластинка — похожая на старую монету, только без герба и цифр. Рядом с пластинкой — капля крови.

Матвея Степановича не было.

— Они его убили? — спросил Тимофей.

— Они его забрали, — поправила Анна. — Для него это хуже. На объекте он проживет еще лет десять. В камере. С постоянным сканированием. Два герца, два герца, два герца. Он сойдет с ума через месяц.

— Зачем вы привели меня сюда?

— Чтобы вы поняли. Цена ошибки — не ваша жизнь. Цена ошибки — жизнь тех, кто вас укрывает. Я рисковала. Матвей Степанович рисковал. Если вы сейчас развернетесь и уйдете — к Громову, к черным, к кому угодно — вы подпишете нам приговор. Не себе. Нам.

Тимофей смотрел на каплю крови. Она уже застывала, превращалась в темную, почти черную чечевицу.

— Кто такой Громов? — спросил он.

— Полковник запаса. Куратор возрожденного «Объекта Сосьва». Тот, кто прислал вам вчера файл на рабочий стол. Тот, кто знает про вашу мать больше, чем вы. И тот, кто хочет, чтобы вы пришли к нему добровольно.

— А вы хотите, чтобы я не приходил?

— Я хочу, чтобы вы сами решили. Но прежде чем решить, вы должны узнать правду. Всю правду. А она, Тимофей, не в архивах КГБ и не в нейросетях. Она в тайге. На Верхней Сосьве. В том месте, где ваша мать в последний раз была человеком.

Анна посмотрела на часы — старые, механические, с циферблатом, на котором вместо цифр были нарисованы оленьи рога.

— У нас есть два часа, — сказала она. — Потом черные поймут, что чип Матвея Степановича не тот, что им нужен, и вернутся. За это время я должна вывезти вас из города.

— Куда?

— На север. В поселок Саранпауль. Там живет последний шаман, который помнит Айвику живой.

— А если я откажусь?

Анна посмотрела на него долгим, тяжелым взглядом. В ее глазах — янтарных, глубоких — отражался тусклый свет единственной лампочки под потолком.

— Тогда я оставлю вас здесь, — сказала она. — И черные найдут вас через час. Вы подпишете бумаги, согласитесь на «медицинское обследование», и проснетесь через месяц на объекте, с чипом в затылке и с вопросами, на которые никто не ответит. Ваша мать выбрала этот путь. Вы хотите его повторить?

Тимофей молчал.

В голове гудело — не громко, но настойчиво, как комар над ухом. Гул был знакомым. Приступ приближался, но не для того, чтобы погрузить его в кошмар. Чтобы что-то подсказать.

Он закрыл глаза и снова увидел гагару. Птица сидела на спинке стула, на котором минуту назад сидел Матвей Степанович. И в клюве у нее была берестяная грамота — та самая, № 147, с узором, который «Угра-13» расшифровала как «код для подавления эпилептиформной активности».

«Ты — берестяной лист, — сказала гагара. — Тебя свернут. Но не сегодня».

— Я еду с вами, — сказал Тимофей, открывая глаза.

Анна кивнула. Никакой радости, никакого облегчения. Только спокойная, суровая готовность делать то, что должна.

— Тогда идем. Машина у черного хода.

Они вышли из рыбного склада через заднюю дверь, туда, где ржавые контейнеры стояли в три ряда, образуя узкий коридор. Машина Анны — старый «УАЗ», грязный, с отваливающимся куском грязи на дверце — ждала у последнего контейнера. Анна села за руль, Тимофей — на пассажирское сиденье.

— Пристегнитесь, — сказала она. — Дорога будет долгой.

— Я никогда не был в Саранпауле.

— Увидите. Там красиво. Леса, реки, горы. И люди, которые помнят, что такое быть свободным.

Она завела двигатель. «УАЗ» чихнул, кашлянул, но завелся — с третьей попытки, как и положено старой военной технике. Фары выхватили из темноты кусок разбитой дороги, ведущей к выезду из города.

— Анна, — сказал Тимофей. — А почему вы помогаете мне? Вы меня не знаете. Мы виделись первый раз в жизни. А вы уже рискуете свободой, а может, и жизнью.

Анна не ответила сразу. Она вырулила на трассу, переключила передачу, только потом сказала, глядя прямо на дорогу:

— Потому что ваша мать спасла мою бабушку. В шестьдесят четвертом. Когда объект горел. Она вывела ее через подземный ход, застрелила двух охранников из трофейного вальтера. Моя бабушка была тогда подростком, одной из подопытных. Она умерла в девяностом, но перед смертью взяла с меня слово: «Если найдешь сына Ирины, помоги ему. Чем сможешь».

— А если я не захочу помогать?

— Вы уже захотели. Иначе не сели бы в эту машину.

Они выехали из города. За окном потянулся бесконечный, однообразный пейзаж: лес, болото, лес, еще одно болото. Небо постепенно светлело — тьма отступала, но не исчезала, а сжималась в одну маленькую, плотную точку где-то на западе, там, где остался Ханты-Мансийск.

Тимофей достал телефон. Связи не было — то есть она была, но только для экстренных вызовов, как сообщала плашка в углу экрана. Он открыл галерею, нашел фотографию, которую успел сделать ночью — скан личного дела матери.

Ирина Собянина. Двадцать пять лет. Взгляд прямо в объектив.

«Ты была там, — подумал Тимофей. — Ты видела это всё. Менквов. Портал. Девочку-шаманку. И ты вышила мне карту на пеленке, чтобы я не потерялся».

Машина неслась по разбитой трассе. В салоне пахло бензином, старой кожей и еще чем-то едва уловимым — можжевельником, что ли. Или багульником.

— Расскажите мне об Айвике, — попросил Тимофей. — Всё, что знаете.

Анна помолчала. Потом начала рассказывать — тихо, размеренно, как читают сказку детям перед сном, только сказка эта была страшной и правдивой.

Она рассказывала о девочке, которую нашли в стойбище на Верхней Сосьве в 1958 году. О шамане, который сказал советским чиновникам: «Не берите ее, она не ваша». О том, как чиновники не послушали. О том, как Айвику везли в Ханты-Мансийск в закрытой машине, а она всю дорогу смеялась и смотрела в щель между шторками.

О том, как на объекте ее били током, кололи неизвестными препаратами, заставляли смотреть на вспышки света в такт бубну. О том, как однажды она посмотрела на лаборанта и тот упал замертво — без единого внешнего воздействия, просто сердце остановилось.

О том, как в 1963 году Айвика исчезла. Растворилась в воздухе. А через минуту в коридорах объекта завыли сирены, и все электронные часы показали одно и то же время: 23:23, хотя на улице был день.

— После ее исчезновения объект не закрыли, — сказала Анна. — Наоборот, его расширили. Потому что ученые поняли: Айвика не ушла. Она осталась. И теперь каждый, у кого есть ее генетический маркер, может стать новым порталом.

— У меня есть этот маркер, — сказал Тимофей. Не спросил — утвердил.

— Да. И не только у вас. Но вы — единственный, кто дожил до взрослого возраста. Остальные умирали в детстве. От судорог. От остановки сердца. От того, что их мозг просто… переставал работать. А вы — живы. И ваша эпилепсия — это не болезнь, Тимофей. Это ваш мозг пытается настроиться на частоту 2 Гц. И иногда у него получается.

— И что будет, когда он настроится окончательно?

Анна резко повернула руль, объезжая яму на дороге. «УАЗ» качнуло, и на мгновение Тимофею показалось, что они сейчас перевернутся. Но машина выровнялась, продолжила путь.

— Когда вы полностью настроитесь, — сказала Анна, — вы перестанете быть Тимофеем Собяниным. Вы станете ключом. И любой, у кого есть бубен и знание ритуала, сможет открыть через вас дверь.

— В Торум?

— В никуда. В пустоту между мирами. Туда, где нет времени, нет пространства, нет ничего, кроме голосов тех, кто туда попал раньше. Ваша мать, кстати, была там. Тридцать пять лет, как написано в деле. Но для нее эти тридцать пять лет пролетели как один день. А когда она вернулась, у нее уже был ты.

Тимофей отвернулся к окну. За стеклом бесконечно тянулся лес — сосны, лиственницы, редкие березы с облетевшей листвой. Осень вступала в свои права медленно, но верно, и где-то там, за горизонтом, уже лежал первый снег.

— Куда мы едем точно? — спросил он.

— В стойбище моей бабушки, — ответила Анна. — Это в ста пятидесяти километрах от Саранпауля, на реке Сосьва. Там живет старик Юван. Ему девяносто семь лет. Он был учеником того шамана, который предупреждал про Айвику. Он знает ритуал, который может закрыть портал навсегда. Или открыть его правильно. Но он согласится говорить только с вами.

— Почему со мной?

— Потому что вы — сын Ирины. А Ирина была для него как дочь. Она выучила мансийский язык за три месяца, научилась играть на бубне, ходила с ним в тайгу за кедровыми орехами. Она не была манси по крови, но была манси по духу. И когда она пропала, он дал себе клятву: дождаться ее ребенка.

— Сорок лет ждал?

— Он манси, — сказала Анна, как будто это объясняло всё. — Они умеют ждать. Они ждали, когда русские перестанут нападать, триста лет. Еще сто лет подождут.

Она замолчала. Тимофей тоже молчал, глядя на лес.

Гул в голове утих, но не исчез совсем. Он превратился в ровный, едва различимый фон — как работающий в соседней комнате холодильник. Тимофей знал, что это не просто звук. Это память. Не его — чужая, вживленная в его гены, как тот самый орнамент, который вышила мать.

«Ты — берестяной лист».

Он больше не боялся этих слов. Он просто принял их, как принимают неизлечимую болезнь. Или как принимают судьбу.

«УАЗ» ехал на север. Черная точка на западе исчезла, растворилась в сером, осеннем небе. Город остался позади. Впереди была тайга.