Артем Понасенко – СЕДЬМАЯ ДУША (страница 3)

Рассвет окончательно победил ночь. Небо было мутным, низким, но уже не черным. Где-то за многоэтажками угадывался Иртыш — широкая, серая лента, которая зимой замерзает, а летом пахнет рыбой и илом. Сейчас была осень. Иртыш пах смертью — медленной, тяжелой, как умирание большого животного.

Тимофей поежился и пошел к набережной.

Кофейня «Обь» располагалась на первом этаже старого купеческого дома — одного из немногих в городе, переживших и революцию, и коллективизацию, и лихие девяностые. Внутри пахло корицей и жареными зернами. У стойки стояла девушка его лет, в вязаном свитере и джинсах, с длинной темной косой, переброшенной через плечо.

Анна Шайтанова.

Тимофей узнал ее не по описанию — она не присылала описания, да и не могла, они говорили всего минуту. Но в том, как она стояла — прямая спина, чуть наклоненная голова, будто она прислушивается к чему-то, что другие не слышат, — было что-то не городское, таежное. Как у оленя на водопое.

— Здравствуйте, — сказал он, подходя.

Она повернулась, и Тимофей увидел ее лицо — скуластое, с раскосыми глазами цвета темного янтаря и губами, сжатыми в тонкую, почти суровую линию. Она была красива той красотой, которую не показывают в глянце — колючей, настороженной, опасной.

— Вы пришли, — сказала Анна. Без удивления. Будто знала, что он придет, и не сомневалась ни секунды.

— Вы оставили мне мало выбора.

— Выбор есть всегда. Просто иногда он приводит в кофейню.

Она жестом пригласила его к столику у окна. Села напротив, заказала чай — черный, с брусникой. Тимофей молчал, рассматривая ее лицо, пытаясь угадать — кто она? этнограф? журналистка? сотрудник того самого «Объекта Сосьва», о котором он прочитал ночью?

— Я из НИИ культурного наследия, — сказала Анна, будто прочитав его мысли. — Фольклорная группа. Последние три года я собираю легенды верхне-сосьвинских манси. Сказки, песни, ритуальные тексты. В процессе наткнулась на историю, которая не вписывается ни в одну классификацию.

— Какую историю?

— Об объекте, куда в шестидесятых годах советское правительство свозило детей из стойбищ. Якобы в интернаты. На самом деле — на эксперименты.

Сердце Тимофея пропустило удар. Он сжал кружку с чаем так сильно, что побелели костяшки пальцев.

— Моя мать была там, — сказал он. Это не было вопросом.

Анна кивнула.

— И не только она. Там был еще один человек. Точнее, девочка. Ее звали Айвика. И, Тимофей, похоже, что она — причина всех ваших приступов. И вашего ночного кошмара. И файла на рабочем столе. И гагары, которая пролетела сквозь вашу стену.

— Кто такая Айвика?

— Шаманка. Ребенок-шаманка. Первый за четыреста лет носитель того, что манси называют Самсай — человек с семью душами. Она должна была стать ключом к Торуму — миру духов. Вместо этого она стала ловушкой. И теперь, спустя шестьдесят лет, ловушка раскрывается. А вы, Тимофей, стоите прямо на ее пути.

За окном кофейни мимо проплыла одинокая машина, скрипнули тормоза. Где-то на набережной закричала чайка — истошно, как ребенок.

Тимофей смотрел в янтарные глаза напротив и понимал, что еще минуту назад у него была обычная жизнь. Скучная. Понятная. Работа, нейросеть, редкие приступы, которые он объяснял генетической мутацией.

А теперь у него была мать, пропавшая на тридцать пять лет. Девочка-шаманка. Мир духов. И женщина с косой, которая знала про него больше, чем он сам.

— С чего вы взяли, что я поверю в эту чушь? — спросил он.

Анна улыбнулась — одними губами, не глазами. Вынула из кармана телефон, нашла фотографию, повернула экраном к Тимофею.

На снимке было лицо. Женское. Молодое. С прямыми темными волосами и глазами, которые Тимофей видел сегодня уже дважды — сначала на архивной фотографии, потом в зеркале.

— Ваша мать, — сказала Анна. — Снимок сделан в девяносто восьмом, за два месяца до ее исчезновения. На обороте она написала адрес. Не свой. Ваш. Тот, где вы живете сейчас. И еще фразу: «Тимофей, ищи орнамент. Остальное найдет тебя само».

Тимофей взял телефон дрожащими пальцами. Увеличил изображение. В углу фото, там, где обычно ставят дату, была закорючка — символ, который он узнал.

Ромб. Два треугольника. Семь точек.

Тот самый узор. На пеленке. На схеме в деле. На ночной стене, когда по ней струились знаки.

— Айвика, — прошептал он. — Кто ты?

— Я? — переспросила Анна. — Я — никто. Просто человек, который умеет слушать. А вот Айвика... Айвика — это ветер в проводах. Песня в костях. Она не умерла, Тимофей. Она просто научилась быть везде.

Гул в голове стал оглушительным.

Тимофей закрыл глаза и в темноте увидел гагару. Она сидела на ветке старого кедра, а кедр рос прямо из середины Иртыша, и вода под ним была черной, как нефть.

Птица раскрыла клюв и запела.

Он открыл глаза. Анна смотрела на него без удивления — пристально, спокойно, как смотрят на человека, который только что подтвердил то, что и так было известно.

— Начинается, — сказала она.

За окном кофейни потемнело, хотя до вечера было еще далеко.

И Тимофей понял, что не спит. Не галлюцинирует. Не видит сон.

Он просто впервые за двадцать девять лет оказался там, где должен был быть.

И это было страшнее любых приступов.

Глава 2. Полковник с оленьими глазами

Кофейня «Обь» опустела за три минуты.

Сначала погас свет над барной стойкой — не перегорела лампа, просто погасла, будто кто-то выключил рубильник. Потом замолчала музыка — та самая бесконечная, бессмысленная попса, которая играла здесь всегда, превращаясь в белый шум для посетителей. Потом, словно по команде, все четыре столика, кроме их, одновременно освободились. Люди уходили неспешно, без паники, даже не до конца осознавая, что уходят. Просто допивали кофе, подхватывали сумки, выходили на набережную — и не возвращались. Бариста за стойкой, парень с татуировкой дракона на предплечье, исчез в подсобке и почему-то не вышел обратно.

Тимофей огляделся. За окном потемнело — не просто пасмурное утро, а глубокая, почти ночная тьма, какая бывает перед грозой на Среднем Урале, когда небо становится свинцовым, а воздух — тяжелым, как мокрая вата. Но грозы не было. Не пахло озоном, не гремело, не сверкало.

— Это вы сделали? — спросил Тимофей. Голос прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько дней.

Анна не ответила. Она смотрела в окно, и ее скуластое лицо было неподвижным, как маска. Только глаза двигались — быстро, внимательно, выхватывая из темноты что-то, чего Тимофей не видел.

— Нам нужно уходить, — сказала она наконец. — Сейчас.

— Куда?

— Неважно. Просто встаньте и идите за мной. Не оглядывайтесь. Не разговаривайте ни с кем, кроме меня. И ничего не трогайте.

Тимофей хотел спросить «почему», но не спросил. Слишком много странного случилось за последние восемь часов. Слишком много дверей открылось туда, куда он не собирался входить. И в каждой новой фразе Анны было что-то, отчего его тело слушалось лучше, чем мозг. Ноги поднялись сами. Руки сунули ключи в карман. Он даже чай допил — машинально, не чувствуя вкуса.

Анна уже стояла у выхода, накинув на плечи видавшую виды парку из темно-зеленого брезента. Тимофей догнал ее, и они вышли на набережную вместе.

Тьма была не просто темнотой. Это была субстанция — плотная, почти осязаемая, похожая на дым, только холодный. Тимофей чувствовал, как она обволакивает лицо, забирается под воротник свитера, липнет к ресницам. Фонари вдоль набережной горели — но их свет не простирался дальше двух метров от столба, упираясь в черную стену и гаснув.

— Что происходит? — прошептал Тимофей.

— Они знают, что вы проснулись, — так же тихо ответила Анна.

— Кто — они?

— Те, кто следил за объектом все эти годы. Вы думали, КГБ распустили в девяносто первом? КГБ не распускают. Его переименовывают. Третье отделение пятого управления никогда не закрывалось. Просто сменило вывеску. Теперь они называются Межведомственный центр биофизических исследований — МЦБИ. Звучит почти гражданственно, правда?

Они быстро шли вдоль парапета. Иртыш справа был не виден — только смутное шевеление черного на черном, и где-то там, в этой кромешной мгле, вода текла своей чередой, равнодушная к человеческим страхам.

— И что им от меня нужно?

Анна остановилась. Резко, будто наткнулась на невидимую стену. Повернулась к Тимофею, и в свете умирающего фонаря он увидел, что ее лицо изменилось. В нем появилось что-то новое — не страх, нет, скорее злость. Холодная, расчетливая злость северной женщины, которую обманули в последний раз.

— Не от вас, — сказала она. — От ваших генов. От той самой седьмой души, которая спит в вашей ДНК и ждет, когда ее разбудят. Вы думаете, ваша мать просто так исчезла? Вы думаете, я просто так нашла вас через фольклорные архивы? Тимофей, вас искали двадцать восемь лет. И я не единственная, кто искал.

— Кто еще?

— Вон они, — сказала Анна и кивнула куда-то в темноту.

Тимофей проследил за ее взглядом и сначала ничего не увидел. Только тьма. Потом тьма сгустилась в одном месте, превратилась в силуэт. Силуэт рос, обретал черты — сначала широкие плечи, потом тяжелую голову, потом руки, висящие вдоль туловища как плети.

Человек. Нет — двое. Трое. Пятеро.