Артем Понасенко – Пласт (страница 9)

Шубин.

Оно висело в темноте, как невысказанный вопрос, как обещание встречи. Завтра, под землёй, он начнёт искать ответ. Или, возможно, ответ начнёт искать его.

Глава 4. Шахта «Глубокая-2»

Холодный, пронизывающий ветер с востока, не встречавший на плоской донецкой степи никаких преград, гнал по низкому, свинцово-серому небу рваные, быстро мчащиеся облака и швырял в лицо колючую, почти ледяную морось. Капли ее не стекали, а впивались в кожу, как мелкие иголки. Уазик-«буханка», подпрыгивая на ухабах размытой осенними дождями грунтовки, вынес их из чахлого, полуголого перелеска на открытое пространство, и Андрей впервые увидел во всей пугающей полноте то, что должно было стать эпицентром его новой жизни, его испытанием и, возможно, проклятием.

Он ожидал увидеть промышленный объект, пусть и заброшенный – нечто, сохранявшее черты инженерной логики, следы человеческого ума и воли. Участок, который можно было бы изучить, систематизировать, покорить расчетами. То, что открылось его взгляду, было иным. Это был археологический памятник, но памятник не древней, а недавней, жестокой и ушедшей цивилизации. Руины, медленно поглощаемые природой и временем, где каждое ржавое ребро балки, каждый обломок кирпича кричали о конечности любых человеческих усилий.

Перед ними расстилалась обширная, унылая, выжженная равнина. Бывшая промплощадка шахты «Глубокая-2». Ее покрывал бурый, вымокший до черноты бурьян – лебеда, полынь, сухой, ломкий чертополох. Он прорывался сквозь трещины в остатках асфальтовых дорог, взламывал бетонные плиты фундаментов исчезнувших зданий, обвивал ржавые трубы и балки. Земля здесь была не землей, а смесью шлака, глины, угольной пыли и битого кирпича – бесплодной, ядовитой субстанцией.

И посреди этого мертвого пейзажа, как гигантские надгробия забытому племени, вздымались терриконы. Их было несколько – три, а может, четыре, они терялись в серой дымке на краю поля. Они не были похожи на аккуратные, конусообразные отвалы с действующих шахт. Это были бесформенные, оползневые, разъевшиеся горы шлака и пустой породы. Время и дожди размыли их склоны, превратив в пологие холмы, поросшие чахлой, рыжей, как проказа, травой и уродливыми, искривленными кустами терновника. С вершин двух из них, самых больших, все еще поднимались тонкие, но упрямые струйки едкого, желтоватого дыма. Внутри этих искусственных вулканов десятилетиями тлели остатки угля, угольной пыли и древесины крепей. Эти медленные, неумолимые подземные пожары, которые невозможно было потушить, были символом вечного, тлеющего покаяния этого места. Воздух здесь был густым и тяжелым. Он пах не просто углем, а гарью, серой, химической горечью сгоревших пород, и все это было смешано с острым, влажным запахом глины и прелой растительности – запахом тления и забвения.

Но главным, что притягивало и одновременно отталкивало взгляд, были не они. В самом центре этой индустриальной пустоши, как черный алтарь в центре капища, стоял остов копра шахты «Глубокая-2».

Когда-то, судя по старым фотографиям, это было величественное, устремленное в небо сооружение из стальных балок и толстых деревянных брусьев – настоящие ворота в подземный мир, символ победы человека над темнотой недр. Теперь оно напоминало скелет исполинского доисторического зверя, погибшего в мучительной, долгой агонии и оставленного гнить под открытым небом. Две массивные, бетонные ноги-опоры, ободранные до серой, обнаженной арматуры, похожей на высохшие сухожилия, все еще упирались в землю. Но стальная ажурная надстройка между ними – та самая, что держала колеса-шкивы и подъемные механизмы, – была почти полностью разрушена. От нее остались лишь кривые, покрытые слоями бурой ржавчины балки, торчащие в разные стороны, как сломанные ребра гиганта. Один огромный, многотонный шкив для подъемного каната валялся на боку в огромной грязной луже, наполовину ушедший в жидкую черную грязь, словно пытаясь в нее провалиться. Рядом лежали груды битого, почерневшего кирпича от разобранного здания управления, складов, душевых. И уже из-под этих руин, вопреки всей ядовитости почвы, пробивалась молодая, нахальная поросль – березки, ивы, крапива. Жизнь, тупая и цепкая, возвращала себе свое.

Масштаб запустения был ошеломляющим. Он давил не только визуально, но и каким-то глубинным, экзистенциальным чувством бессмысленности. Здесь когда-то кипела жизнь, грохотали машины, гудели гудки, спускались и поднимались вагонетки с углем и люди в засаленных спецовках, добывавшие из недр черное золото страны, строившие свою жизнь и будущее. Теперь – мертвая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в железных ребрах, да редким, каркающим криком вороны, кружившей над одним из терриконов, словно стервятник над падалью. Это было место, где время не просто остановилось – оно потекло вспять, позволяя дикой природе и безжалостным стихиям медленно, но верно отвоевывать свое, смывать следы человеческого присутствия, как волна смывает надпись на песке.

Уазик с глухим урчанием двигателя остановился метрах в пятидесяти от руин, уткнувшись колесами в груду шлака. Виктор Павлович, сидевший рядом с водителем, обернулся к Андрею, который молча, с открытым ртом, смотрел в запотевшее окно. В его глазах читался не страх, а нечто более сложное – ошеломление, смешанное с профессиональным интересом геолога, впервые увидевшего обнажившуюся тектоническую рану земли.

– Ну, Гордеев, знакомьтесь, – сказал Виктор Павлович, и в его голосе звучала не насмешка, а скорее усталая, почти похоронная констатация факта. – Ваше рабочее место на ближайшие недели, а то и месяцы, если, конечно, ваш фокус-покус что-то покажет. Красота, да? Настоящий памятник эпохе. Только без таблички.

Андрей кивнул, не находя слов. Его теоретические представления, подкрепленные чистыми, выверенными линиями институтских схем, разбились вдребезги о суровую, грязную, абсолютно антисептичную реальность этого пейзажа. Как тут работать? Где искать точку входа в эту хаотичную груду металла и камня? Куда, черт возьми, ставить хрупкую, капризную «Грозу»?

– Основной ствол, как видите, не просто завален, – продолжал Виктор Павлович, открывая дверцу и вылезая в сырой, режущий ветер. Он застегнул на все пуговицы свой прорезиненный плащ. – Он опасен по определению. Обрушения там могут продолжаться еще сто лет, пока все не схлопнется окончательно. Поэтому ваш плацдарм – вентиляционный ствол, о котором Володя вам вчера, наверное, уже нашептал. Он вон там, за тем пригорком. – Он вытянул руку, одетую в потертую кожаную перчатку, и указал на восток, где за пологим взгорьем виднелась более зеленая полоска – молодой лесок. – Но прежде чем бежать сломя голову в эту дыру, нужно оценить обстановку в целом. Осмотреться. Прочувствовать место, что ли. Пройдемся, посмотрим.

Они вышли из машины. Холодный воздух ударил в лицо, заставив Андрея вздрогнуть. Под ногами неприятно хрустел битый кирпич, шлак, осколки стекла. Володя, который ехал сзади и всю дорогу молча курил у открытого вентиляционного люка, молча последовал за ними. Его обычно оживленное, открытое лицо было сегодня сосредоточенным, даже настороженным. Он поглядывал не на копер, а куда-то в сторону, туда, куда указывал Виктор Павлович, и его взгляд был пустым, избегающим.

Виктор Павлович повел их неспешной, деловой походкой к самому основанию копра. Ближе руины выглядели еще более грандиозными и в то же время бесконечно печальными. Ржавчина съела металл не просто сверху – она проникла в саму его структуру, превратила его в хрупкую, пористую субстанцию, которая крошилась под пальцами, как песчаник. На бетонных опорах еще можно было разглядеть следы давнишней, в несколько слоев, побелки и обрывки плакатов, наклеенных когда-то для поднятия духа – «Слава труду шахтеров!», «Пятилетку – в четыре года!», «Уголь – фронту!». Но краски выцвели, бумага отклеилась и обвисла клочьями, буквы расплылись, стали призрачными, как воспоминания.

– Шахта «Глубокая-2» закрыта приказом по тресту в шестьдесят первом году, – говорил Виктор Павлович ровным, бесстрастным голосом, словно экскурсовод в музее техногенных катастроф. – Отработали до предела основной пласт «Грековский», попробовали зайти на фланги, но там начались такие тектонические сюрпризы и такой газовый фактор, что продолжение сочли экономически нецелесообразным и, что важнее, смертельно опасным. Оборудование вывезли, что могли – разобрали на металл и кирпич. Осталось вот это. И под нашими ногами, Гордеев, – около ста пятидесяти километров выработок на разных горизонтах. Представляете? Целый подземный город. Часть его затоплена грунтовыми водами, часть обрушена от старости и горного давления. Имеющиеся у нас карты и схемы – не более чем условность, памятник оптимизму геодезистов пятидесятых годов. – Он наклонился, поднял увесистый кусок бетона и бросил его в черную, зияющую пасть заваленного ствола. Камень ударился о что-то в темноте, потом еще, еще, и глухое, утробное эхо, похожее на протяжный вздох, донеслось до них лишь через несколько секунд. Глубина была чудовищной.

Андрей, преодолевая легкую дрожь в коленях, подошел к самому краю. Осторожно, чтобы не поскользнуться на мокрой глине, он заглянул вниз. Под ногами зияла непроглядная чернота, из которой тянуло леденящим холодом и запахом сырого камня, вековой пыли и чего-то еще… затхлого, органического. Он почувствовал не головокружение от высоты, а странное, сосущее чувство в животе – осознание этой колоссальной пустоты под собой, этого многокилометрового, темного лабиринта, скрытого тонкой, ненадежной коркой земли, щебня и забвения.