Артем Понасенко – Пласт (страница 8)

– Виктор Павлович знает про эти… байки? – спросил Андрей, вспомнив сухой, рациональный взгляд начальника.

– Виктор Павлович? – Володя фыркнул. – Он рационалист до мозга костей. Он, между прочим, из Ленинграда, с университетским образованием. Для него всё, что не вписывается в учебник по геологии или инструкцию по технике безопасности, – чепуха, пережиток тёмного прошлого, мешающий продуктивной работе. Он про Шубина, конечно, слыхал, но считает эту тему вредной и отвлекающей. Так что при нём лучше не заикаться. У него сразу стена вырастает.

– А ты? – Андрей посмотрел ему прямо в глаза. – Ты веришь в это?

Володя задумался, почесал в затылке.

– Не то чтобы верю, как в газету «Правду»… Я учитываю. Как учитываю вероятность внезапного обвала или выброса метана. Это часть местного… как бы сказать… климата. Подземного климата. Ты сам поймёшь, когда спустишься. Там атмосфера другая. Древняя. И она не любит, когда её тычут палкой, будь ты хоть трижды учёный. А твоя «Гроза»… она как раз и есть очень умная и нахальная палка. Так что мой тебе совет, браток: спускаясь, будь начеку. Не только за показаниями своих приборов следи. За… ну, за ощущениями. За тишиной. Они иногда точнее любого манометра или газоанализатора подскажут, где надо остановиться.

Это был уже второй за день совет «прислушиваться» к чему-то неосязаемому. Сперва от старика в поезде, теперь от практичного, казалось бы, парня. Андрей молча кивнул. Спорить было бесполезно и, возможно, неразумно. Он был здесь новичком, а Володя – своим, знающим местность и её неписаные законы.

Они допили чай из толстых стаканов, и Володя, сославшись на дела, ушёл «к ребятам на вечерку». Андрей остался один в наступающих сумерках. Он попытался обустроить свой угол, но делал это механически. Разложил немногие вещи, повесил на гвоздь у изголовья кровати ту самую, потрёпанную фотографию деда. Света в комнате не было, он нашел на стене выключатель, щелкнул – лампочка под потолком, вся в паутине, тускло замигала и вспыхнула желтоватым, неверным светом, едва разгоняя сгущающиеся в углах тени.

Он подошёл к окну. Внизу, в сумерках, посёлок «Глубокий» казался ещё более потертым, заброшенным. Кое-где в окошках зажглись огни – тусклые, неяркие, будто нехотя. Из трубы соседнего дома валил густой, чёрный дым: топили печь углём, который, наверное, добывали здесь же, в этих шахтах. По улице, скрипя по снежной каше, протащилась запряжённая в сани тощая лошадь, за ней, понурив голову, шёл старик в ватнике и ушанке. Картина была настолько архаичной, что казалась оторванной от времени, от века космических полётов и ядерной энергии.

Андрей достал из «дипломата» свой полевой блокнот в прочной кожаной обложке и новую, неразлинованную тетрадь для дневниковых записей. Ему хотелось зафиксировать свои первые впечатления, пока они были свежи. Он сел за стол, подвинул керосиновую лампу, зажёг её, и в комнате заплясали длинные, трепетные тени. Запись началась с сухих фактов, но быстро превратилась в поток сознания.

«День первый. Посёлок «Глубокий». Впечатление: не место, а состояние. Состояние медленного умирания, вросшего в пейзаж. Запах угля везде – в воздухе, в земле, в стенах домов. Это не просто топливо, это атмосфера, генетический код местности. Люди здесь живут в его тени – буквально и метафорически.

Виктор Павлович, начальник партии. Тип: чиновник от науки. Рационалист-прагматик. Всё, что не подтверждено отчётом или инструкцией, для него не существует. Относится ко мне с подчёркнутым скепсисом, как к ребёнку с опасной игрушкой («Гроза-М»). Поставил чёткие, жёсткие рамки и срок. Неделя на доказательство состоятельности методики. Давление есть, но оно чёткое, понятное, вписывающееся в логику карьеры и отчётности.

Владимир (Володя), напарник. Противоположность начальнику. Местный, коренной, практик. Образование, видимо, техникумовское или школа жизни. Умный, наблюдательный, с живым, незашоренным взглядом. Открыт, дружелюбен, но за этой открытостью – глубокое, интуитивное знание места. Оно не книжное, а сенсорное, почти животное. Он первый человек, который заговорил со мной о Шубине не как о сказке, а как о факторе среды, с которым нужно считаться, как с погодой или рельефом. Привёл личный пример «странности». Не убеждал, а информировал. Его совет: «слушать тишину». Что это значит на практике – пока неясно.

Второе упоминание Шубина. Из случайной встречи в поезде тема перешла в статус местного фольклорного фона. Это уже не отдельная история, а часть контекста. Контекста, в который мне предстоит погрузиться завтра.

Личное. Висит на стене фотография деда, Петра. Смотрю на неё и пытаюсь представить его здесь, в этих улицах, в этом воздухе. Не получается. Для меня он застыл в 1934-м году, в том взрыве. А здесь время течёт иначе. Оно не линейно, а слоисто, как геологический разрез. 1978-й год здесь на поверхности. Где-то под ней – 1961-й (закрытие «Глубокой-2»). Ещё глубже – 1934-й. И, возможно, ещё глубже – что-то более древнее, что породило сами легенды.

Задача на завтра: первый спуск. Техническая цель: опробовать «Грозу-М» в условиях реальной, заброшенной выработки. Снять первые данные, понять характер помех. Личная цель: почувствовать место. Проверить на себе «атмосферу», о которой говорил Володя. И, возможно, найти какую-то ниточку, ведущую к деду. Хотя я не понимаю, как это сделать. Может, просто быть там, где он был. Дышать тем же воздухом».

Он отложил ручку и снова взглянул в окно. На улице было уже совсем темно. Звёзд не было видно – небо затянуло низкой, плотной облачностью, отражающей оранжевый отсвет где-то далёких городских огней или, возможно, факелов металлургического комбината. Издалека донёсся гудок поезда – протяжный, тоскливый, растворяющийся в ночи.

Андрею внезапно захотелось выйти, пройтись по этому спящему посёлку, попытаться прочувствовать его пульс. Он натянул куртку и спустился вниз. В вестибюле, за своим пультом, под тусклой лампочкой, дремала Марья Ивановна, положив голову на сложенные руки. Он вышел на улицу.

Холодный, влажный воздух обжёг лёгкие. Тишина была абсолютной, почти звенящей. Ни машин, ни голосов. Только ветер, гуляющий между домами и шуршащий сухими стеблями бурьяна во дворах. Он пошёл наугад, по грунтовой дороге, которая вскоре превратилась в тропинку, ведущую к краю посёлка. Справа, в темноте, угадывались очертания огромного, чёрного террикона – пирамиды из пустой породы, вынутой из недр за десятилетия. Он казался спящим вулканом, чёрным на фоне чуть более светлого неба. Андрей знал, что эти отвалы иногда тлеют внутри, годами, выделяя едкий дым. Но сейчас террикон был безмолвен и неподвижен, как памятник самому себе.

Тропинка привела его к невысокому холму. С него открывался вид на панораму посёлка – редкие огоньки в окнах, тёмные силуэты домов, и дальше, на восток, – смутное свечение над Донецком. А прямо перед ним, в ложбине, начинался овраг. Там, в самой глубине, должен был находиться тот самый вентиляционный ствол – «дудка», через который предстояло спускаться завтра. Отсюда его не было видно, но Андрей чувствовал его присутствие. Чувствовал, как земля под ногами уходит куда-то вниз, в непроглядную тьму.

Он стоял так долго, пока холод не стал проникать сквозь куртку. В голове, вопреки всем научным установкам, крутилась крамольная мысль: а что, если «Гроза-М» завтра действительно увидит что-то необычное? Не просто аномалию плотности пород, а нечто, что заставит пошатнуться его собственную, выстроенную с таким трудом картину мира? Володя говорил о «другой атмосфере». Учёные-физики могли бы сказать о неизученных геофизических полях. Парапсихологи – о месте силы или скоплении пси-энергии. А он, Андрей Гордеев, геолог, что должен был думать?

Он повернулся и пошёл обратно. В комнате было холодно. Он лёг в кровать, не раздеваясь, накрывшись жёстким, пахнущим нафталином одеялом. Через стену доносились приглушённые звуки – мужской смех, лязг посуды, изредка – обрывки какой-то мелодии, играемой на баяне или гармошке. Это была обычная, человеческая жизнь, такая же, как в тысячах других рабочих посёлков страны. Но здесь, в «Глубоком», она казалась тонкой плёнкой, натянутой над бездной. Бездной, уходящей вглубь земли и, возможно, вглубь времени.

Перед сном он ещё раз посмотрел на фотографию деда. Молодое, серьёзное лицо, смотрящее на него из 1932 года. «Что ты нашёл там, внизу? – мысленно спросил Андрей. – Что заставило тебя молчать всю оставшуюся жизнь? Просто ужас катастрофы? Или нечто большее?»

Он выключил свет. В комнате, кроме слабого отблеска уличного фонаря в окне, стало совершенно темно. И в этой темноте, уже на грани сна, ему снова почудился далёкий, знакомый звук – не кашель, нет. Скорее, скрип. Сухой, протяжный скрип, будто огромная, тяжелая дверь где-то очень глубоко под землей медленно, нехотя, со скрежетом открывается. Он напрягся, прислушался. Звук не повторился. Должно быть, ветер сквозняком гуляет в щелях старого дома или где-то на пустыре скрипит незакреплённая железная кровля.

«Нервы, – строго сказал он сам себе. – Просто нервы и усталость от дороги. Завтра нужна ясная голова».

Он зажмурился, пытаясь отогнать навязчивые образы: чёрный провал ствола, мерцание фонаря на мокрых стенах, и тени, которые могут оказаться не просто игрой света. Но последней мыслью, упорно всплывавшей в сознании, была не геология, а имя. Одно-единственное, странное имя, которое теперь, здесь, в этой комнате, обрело плоть и вес.