Артем Понасенко – Пласт (страница 11)

– Вот и славно, – Володя явно обрадовался. – Тишина под землей – она звенящая. И когда ее рвет такой техникой… это непривычно. Не по-хозяйски.

Андрей подошел к самому краю ствола, ухватился за холодный, скользкий бетон и заглянул вниз. Холодный поток воздуха, поднимающийся из недр, обжег лицо, заставил глаза слезиться. Где-то там, в этой непроглядной, холодной, живой темноте, лежали ответы на все его вопросы – и сухие, геологические, и мучительные, личные. Но теперь, после всего увиденного и услышанного, после этого разговора о «отравленном месте» и взгляда на мрачный лесок над «Глубокой-1», предстоящий спуск казался не просто технической задачей молодого специалиста. Он ощущался как некое вторжение. Ритуальное, почти кощунственное вторжение на охраняемую, табуированную территорию. Территорию, у которой был хозяин. И этот хозяин, судя по всему, не ждал гостей.

В этот момент вернулся Виктор Павлович, размахивая свернутыми в толстую трубку пожелтевшими от времени схемами. Листы были такие большие, что их края заворачивались.

– Итак, – начал он деловито, не обращая внимания на их подавленные лица, и расстелил одну из схем прямо на капоте уазика, прижав края камушками. Линии выработок, штреков, ортов и уклонов были похожи на запутанную, безумную паутину, нарисованную дрожащей рукой. – План на завтра. Вы спускаетесь здесь, в эту точку. – Его палец, с обгрызенным ногтем, ткнул в маленький квадратик, обозначавший устье их «дудки». – Ваша первоочередная цель – вот этот участок. – Палец пополз по извилистой линии главного штрека и остановился на расстоянии примерно пятисот метров от ствола. Зона была обведена красным карандашом. – По данным геологической службы пятидесятых годов, здесь, на границе с выработанным пространством, был оставлен неотработанный целик угля пласта «Грековский-Бис». Причина – опасное сближение с вышележащим пластом «Тонким» и высокий риск обрушения кровли. Целик оставили как естественную опору. Ваш прибор должен подтвердить или опровергнуть его наличие, оценить примерные размеры и, что самое главное, – не произошло ли за прошедшие годы естественного обрушения, которое могло сделать эту угольную подушку доступной для добычи. Двигаться будете по главному штреку. Он, по тем же данным, в относительно приличном состоянии – капитальная бетонная крепь. Володя, ты везешь полный комплект безопасности: газоанализатор ШИ-11, респираторы РУ-60м, аптечку, средства связи. Работаете не более четырех часов в первой смене. Потом обязательный подъем, отдых и анализ первичных данных. Вопросы есть?

– Какая именно связь? – спросил Андрей, глядя на клубок линий.

– Проводной телефон ТПВ-47. Катушка на пятьсот метров провода. Старая, военная еще, но чертовски надежная. Рации под землей, особенно в таких лабиринтах, не работают – экранирует порода. – Виктор Павлович посмотрел на него поверх очков, и его взгляд стал жестким, как сталь. – Запомни раз и навсегда, Гордеев. Это не учебная шахта в твоем институте и не игра в саперов. Каждое правило, каждая инструкция здесь написаны кровью. Чьей-то конкретной кровью. Не соблюдаешь – рискуешь не оценкой, а стать вечной статистикой в отчете о несчастном случае. Володя здесь в ответе за технику безопасности. Его слово под землей – закон. Услышал его команду «Назад!» или «Стоп!» – выполняешь мгновенно, без рассуждений. Нарушишь хоть раз – проект закроем, а тебя на первом же поезде, без разговоров, назад, в Москву. Уяснил?

«Назад, в Москву». Эти слова, произнесенные ледяным тоном, прозвучали как самый страшный приговор. Не угроза физической расправы, а угроза провала. Провала всей его миссии, личной и профессиональной. Возвращение в Москву с несданным отчетом, с нерешенной загадкой, с клеймом неудачника. Это было хуже, чем страх перед темнотой или призраками.

– Уяснил, – сказал он твердо, глядя Виктору Павловичу прямо в глаза.

– Отлично. Тогда на сегодня все. Завтра в семь утра здесь, у машины. Не опаздывать. С вечера все проверь, аппаратуру заряди.

Обратная дорога в поселок была почти полностью молчаливой. Володя, сидевший сзади, уставился в запотевшее боковое окно на проплывающие мимо унылые, осенние пейзажи – покосившиеся заборы, серые огороды, дымящиеся трубы. Виктор Павлович что-то быстро и размашисто писал в своем потрепанном полевом блокноте, время от времени хмурясь. Андрей же мысленно возвращался к тому, что видел и слышал.

Размеры территории, масштаб подземного лабиринта поражали. Это был целый брошенный город, застывший во мгле, полный опасностей как физических, так и, если верить Володе, иных. И где-то в его сердцевине, за чертой, отмеченной красным на схеме и невидимой, но непреодолимой в реальности, лежала та самая «Глубокая-1» – абсолютно запретная зона. Место гибели его деда и, если верить местным легендам, обитель того самого Шубина, чье имя теперь звучало в его ушах не как сказка, а как часть ландшафта, как название ядовитого растения или опасного животного. Он чувствовал странное, почти магнетическое притяжение к тому месту. Это было глупо, иррационально и прямо противоречило всем инструкциям и приказам. Но он не мог отогнать мысль: чтобы понять правду о деде, чтобы закрыть эту семейную черную дыру, нужно заглянуть именно туда. Там – ключ. Но Виктор Павлович наложил строжайший, железобетонный запрет. И Володя, его единственный проводник и потенциальный союзник в этом подземном мире, явно, всем своим существом, не одобрил бы такой инициативы. Для Володи это было бы не исследованием, а святотатством.

Вечером, в своей холодной, неуютной комнате, Андрей разложил на столе, застеленном клеенкой с выцветшими цветами, свою копию схемы, которую аккуратно перерисовал в блокнот. Он изучал лабиринт штреков и ходков, пытаясь мысленно проложить маршрут к заветному целику. Участок, который им предстояло обследовать, был действительно в стороне от «Глубокой-1». Но его острый, тренированный глаз геолога сразу выхватил на схеме тонкую, едва заметную пунктирную линию, отходящую как раз от главного штрека примерно в трехстах метрах от целика. Рядом было выведено старческими, дрожащими чернилами: «ст. с. ход (забр.)». Старый соединительный ход (заброшен). Стрелочка указывала прямо в сторону соседнего шахтного поля – «Глубокая-1». И прямо на этой пунктирной линии стоял маленький, но зловещий карандашный крестик, а чуть ниже – пометка: «завал? (пров. 1959)».

Соединительный ход. Заброшен. Возможно, завален. Но… если нет? Если за эти годы что-то просело, обрушилось, открыв проход? Это была тонкая, почти невидимая ниточка, ведущая прямо в самое сердце тайны.

Андрей откинулся на стуле, закрыл глаза, потер переносицу. Перед ним стояла мучительная дилемма. Его прямая, служебная задача – найти и оценить угольный целик на «Глубокой-2». Его личный, глубоко запрятанный интерес – узнать правду о деде, которая, с наибольшей вероятностью, была зарыта там, на «Глубокой-1», в отчетах о катастрофе, в памяти места, а может, даже в тех самых «тенях», о которых говорил Володя. Но туда идти нельзя. Более того, сама мысль об этом после сегодняшнего разговора казалась не просто нарушением, а каким-то кощунством, вторжением в запретное святилище. Но разве настоящий ученый, исследователь, должен бояться легенд и суеверий? Разве его долг – не докопаться до истины, какой бы неприятной, жестокой или неудобной она ни была? Разве не ради этого он пошел в геологи? Чтобы видеть не поверхность, а то, что скрыто?

Он взглянул на фотографию деда, прислоненную к стене возле керосиновой лампы. Петр Гордеев смотрел на него с немым, вечным укором. Или это ему только казалось? Может, в этих светлых, уставших глазах читался не укор, а простой, человеческий вопрос: «Ты что, испугался деревенских сказок? Не смог?»

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату, согнувшись от усталости, вошел Володя. Он скинул грязную телогрейку на свою кровать, сел и тяжело вздохнул.

– Ну что, московский штучник, готов к завтрашнему подвигу? К реальному делу? – спросил он, но в голосе не было обычной доли издевки, только усталость.

– Готов, – коротко ответил Андрей, быстро свернув свою схему с пометками. Решил пока не задавать лишних, провокационных вопросов о соединительных ходах.

– И смотри, не забудь мою просьбу – поменьше шума от твоей железяки. А то… – Володя не договорил, но многозначительно посмотрел в сторону окна, за которым уже сгущались осенние сумерки. Смысл был ясен: «А то разбудишь того, кого будить не надо. Ту силу, что спит под землей».

– Я попробую настроить на минимальную мощность и отключу звуковую индикацию, – пообещал Андрей.

– Вот и славно. – Володя прилег на кровать, закинув руки за голову, и уставился в потолок, по которому ползли тени от пламени лампы. – Знаешь, Андрей, я сегодня, глядя на эти руины, на этот копер, думал одну думу… Мы все тут, в этом поселке, в этих шахтах – временные. Пришли, поработали, ушли. Шахта работала – был поселок, жизнь кипела, магазины, клуб, школа. Закрыли шахту – и поселок загибается на глазах. Молодежь уезжает в город, на новые стройки, старики доживают свой век. Остались только эти горы шлака да призраки в старых выработках. Может, и правильно, что твоя наука пытается что-то там найти, оживить это место, дать ему вторую жизнь. Но все равно, знаешь… жутко как-то. Не по-человечески. Будто лезешь в могилу, в склеп, и шаришь там руками, ищешь, не осталось ли в карманах у покойников чего ценного. Мерзко это.