Артем Понасенко – Пласт (страница 12)

– Это не могила, Володя, – попытался возразить Андрей, но его слова прозвучали пусто, как заученная мантра. – Это геологическая структура. Месторождение полезных ископаемых. Объект изучения.

Володя повернул голову и посмотрел на него с нескрываемой жалостью.

– Для тебя, образованного, – структура. Для меня – могила. Буквально. Для моего деда по матери, который там, на «Глубокой-2», в сорок девятом, газовой гангреной умер после того, как ему бревном перебило ногу. Для дядьки моего, который спину сломал в завале и до пенсии потом палочкой ходил. – Он резко повернулся к стене, скрывая лицо. – Ладно, чего это я разнылся, как баба. Болтаем. Завтра рано вставать, дело делать. Спи.

Он натянул на голову подушку и вскоре его дыхание стало ровным, хотя и напряженным. Андрей остался наедине с гулом в ушах и с тяжелыми мыслями. «Могила». Сильное, страшное, но, возможно, самое точное слово. Шахта «Глубокая-2» была могилой для чьих-то надежд, чьих-то жизней, чьего-то тяжелого, ежедневного труда. А «Глубокая-1» – и вовсе братской могилой, склепом, запечатанным навеки. И он, Андрей Гордеев, собирался с помощью своего электронного оракула, «Грозы-М», шарить в этих могилах, искать… что? Уголь? Геологическую сенсацию? Или, быть может, нечто совсем иное – призрачную правду, которая не имеет веса и объема, но жжет душу?

Он потушил лампу и лег в темноту. Но сон не шел. В темноте воображение, разогретое дневными впечатлениями, заработало с удвоенной, пугающей силой. Он видел темный, заваленный ствол «Глубокой-1», из которого, как дыхание спящего дракона, валит белый, холодный, стелющийся по земле туман. В тумане мелькают, плавают тени – бесформенные, но смутно узнаваемо человеческие силуэты. Они молчат. И над всем этим, сквозь сон, доносится тот самый, уже знакомый, глубокий, грудной, влажный кашель. Он ворочался с боку на бок, кусая губы, не в силах уснуть, чувствуя, как холодный пот выступает на спине.

Позже, уже под самое утро, когда сознание начало сползать в черную, беспамятную яму, ему снова приснился сон. На этот раз он был не в шахте. Он стоял в каком-то старом, дореволюционном здании с низкими, бревенчатыми потолками и маленькими, закопченными окнами. Возможно, это была контора, а может, казарма или столовая. За грубым, некрашеным столом, под висячей керосиновой лампой, сидели двое мужчин в простой, засаленной рабочей одежде. Один – его дед, Петр, молодым, каким он был на фотографии, но лицо его было не суровым, а усталым до предела, с темными, как синяки, кругами под глазами. Второй – мужчина лет сорока, коренастый, широкоплечий, с грубыми, словно вырубленными топором чертами лица, но с неожиданно спокойными и очень умными глазами цвета темного сланца. Они о чем-то тихо, не спеша, говорили, изредка прихлебывая чай из жестяных, помятых кружек. Потом второй мужчина, тот, незнакомый, вздохнул, поставил кружку, взял со стола шахтерскую лампу с проволочной сеткой – «шумовку» – и, кивнув что-то Петру, вышел за дверь в темный коридор. Дед, Петр, остался сидеть один, уставившись в пустоту перед собой, и на его лице была такая бездонная тоска и такая всепоглощающая вина, что Андрей во сне почувствовал физическую боль в груди, как от удара. Он хотел крикнуть: «Стой! Не ходи!» – но не мог издать ни звука, был парализован. А потом снаружи, из темноты ночи и шахты, донесся сначала далекий, глухой, как удар в землю, грохот. Потом – звенящая, леденящая тишина. И затем – тот самый, леденящий душу, влажный, раздирающий кашель, но уже не один, а множество голосов, сливающихся в жуткий, нечеловеческий хор, полный боли, ужаса и упрека…

Он проснулся с тихим, зажатым в горле криком. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди, тело было мокрым от холодного пота. В комнате стояла кромешная тьма, Володя похрапывал на своей кровати. Сон был настолько ясным, настолько осязаемо реальным, что Андрей несколько минут лежал не двигаясь, прислушиваясь к стуку крови в висках и пытаясь отделить остатки кошмара от реальности. Кто был этот второй мужчина? Тот самый газожог? Шубин? Тот, чье имя стало легендой и чей призрак, по словам Володи, хозяйничал в подземелье? И что за вина была на лице деда?

Он встал, подошел к окну, отхлебнул воды из граненого стакана, стоявшего на подоконнике. На улице начинался рассвет. Серое небо на востоке светлело, окрашиваясь в грязно-перламутровые тона. Где-то там, за этими покосившимися домами, за этим умирающим поселком, лежали две шахты – «двойка» и «единичка». И под землей, в непроглядной, вечной темноте, хранилась Правда. Не абстрактная, а конкретная, личная, семейная. Правда, которая теперь приходила к нему не только в виде снов, но и в виде физического ощущения – тяги, как тяги магнита к железу.

Он знал, что не сможет просто делать свою работу, аккуратно обследовать указанный квадрат, игнорируя эту тягу. Запрет Виктора Павловича, суеверный, но искренний страх Володи, зловещие, обрастающие плотью легенды – все это только подогревало интерес, превращало его в одержимость. Но как подступиться? Как найти путь к «Глубокой-1», не нарушая приказов напрямую и не вызывая смертельных подозрений у своего единственного напарника?

Ответ пришел сам собой, холодный и логичный, когда он снова, уже при тусклом свете зари, взглянул на свою схему с пометками. «Старый соединительный ход (заброшен)». Он отходил как раз от главного штрека, недалеко от того самого целика, который им предстояло обследовать. Если ход не полностью завален… если за эти годы что-то просело, образовав лаз… Если Володя в какой-то момент отвлечется… Он мог бы попробовать. Не сразу, конечно. Сначала нужно безупречно отработать программу-минимум, завоевать доверие Володи, освоиться в подземелье, понять его логику, его «настроение». А потом, при удобном случае, под благовидным предлогом – «ой, прибор показывает аномалию в стороне, надо на метр отойти проверить» – рискнуть. Сделать несколько шагов в темноту по тому старому ходу. Только посмотреть. Оценить проходимость. Хотя бы понять, есть ли вообще путь.

Это было чистейшей воды безумием. Нарушением всех мыслимых правил, игрой с судьбой. Но разве не безумием был его приезд сюда, в эту глухую донецкую глушь, с полусферическим прибором за миллион рублей? Разве не безумием было желание докопаться до семейной тайны, похороненной сорок лет назад под слоями официальных отчетов, молчания и народных сказок? Безумие, видимо, было его стихией.

Он сел за стол и при свете настольной лампы, щурясь от усталости, стал делать тонкие, почти невидимые пометки на своей личной, подробной копии схемы. Он отмечал путь от целика к развилке, где начинался тот самый ход. Прикидывал расстояния – шагами, метрами. Если идти от намеченного участка, то до развилки было не более двухсот двадцати – двухсот пятидесяти метров. Двести пятьдесят метров в неизвестность. В запретную зону. В царство Шубина.

Утром, когда они снова, теперь уже с полным комплектом снаряжения и громоздким, ненавистным кейсом «Грозы», ехали по той же ухабистой дороге к шахте, Андрей смотрел на приближающиеся в утреннем тумане руины копра с совершенно новым, сложным чувством. Теперь это была не просто точка на карте, не просто объект исследования. Это был портал. Портал в прошлое, в тайну, в мир, где правда и легенда, геология и миф, жизнь и смерть были переплетены так тесно, что их уже не распутать. И ему предстояло переступить через этот порог.

Володя, сидевший сзади и вполголоса проверявший показания газоанализатора, обернулся к нему:

– Ну что, ученый, как настроение? Не передумал? Не хочешь обратно в теплую Москву, к маме?

– Нет, – тихо, но с какой-то новой, стальной твердостью ответил Андрей, глядя в спину Виктору Павловича, который что-то диктовал водителю. – Не передумал.

Он не передумал. Он только добавил к своим официальным планам еще один, самый опасный, самый безумный и самый важный пункт. Он должен был найти путь к «Глубокой-1». К шахте, где погиб его дед. К месту, где, возможно, до сих пор бродил Добрый Шубин – хранитель подземных тайн, дух-мститель, призрак-спаситель. И он чувствовал кожей, что это путешествие, эта одиссея во тьму, изменит его навсегда. Сломает или закалит. Откроет истину или погубит. Если, конечно, он сумеет из него вернуться живым и… человеком.

Глава 5. Первый спуск

Ледяные капли конденсата, сорвавшись с ржавого обода вентиляционного ствола, упали Андрею за шиворот, заставив вздрогнуть и на мгновение полностью вернуться из мира цифр и графиков в мокрую, давящую реальность подземелья. Он сидел на складном табурете, который Володя предусмотрительно спустил вниз, уставившись в тускло светящийся зеленым экран блока управления «Грозы-М». Его пальцы, одетые в тонкие рабочие перчатки, уже закоченели от холода и влаги, но продолжали нажимать клавиши, внося поправки в настройки, пытаясь заставить хаос на экране обрести хоть какую-то внятную форму.

Холод здесь был особым, пронизывающим до костей, несмотря на теплую спецодежду. Это была не зимняя стужа, а сырая, вечная прохлада земли, которая никогда не видит солнца. Она впитывалась в тело медленно, коварно, и от нее не спасали движения. Воздух в круглой камере у основания «дудки» был спертым, насыщенным влагой и древними запахами: пахло плесенью, ржавым железом, тлением дерева и чем-то еще, сладковато-кислым, что Андрей не мог идентифицировать, но что резало ноздри. Шахтерская лампа, поставленная Володей на ящик с инструментами, отбрасывала резкие, прыгающие тени на стены, покрытые черным, маслянистым налетом. Эти тени казались живыми, они шевелились при малейшем движении воздуха, создавая иллюзию движения в периферии зрения.