Артем Понасенко – Пласт (страница 6)

Садясь в потрепанный, видавший виды «москвич» таксиста, пахнущий бензином и махоркой, он бросил последний взгляд на вокзальную площадь, на суетящуюся толпу. Ивана Семеновича уже не было видно. Он растворился в этом городе, как капля воды всасывается в сухую, потрескавшуюся землю, как капля крови в угольный пласт. Бесследно. Но его слова, его предостережения, его история – не растворились. Они висели в дымном воздухе Донецка, смешивались с запахом гари и пыли, впитывались в кожу, в легкие. Они стали частью того фона, на котором теперь будет разворачиваться жизнь Андрея.

Он откинулся на жесткое сиденье такси, закрыл глаза. Первая часть пути – из Москвы, из института – была завершена. Впереди было устройство на новом месте, знакомство с коллегами и начальством, первые, робкие шаги на новой работе. И где-то совсем близко, под землей, в непроглядной темноте старых, заросших паутиной времени выработок, ждала его Тайна. Тайна, у которой было имя, история и, если верить Ивану Семеновичу, характер. Имя, которое он уже не мог просто отбросить как нелепое суеверие. Оно стало фактом. Фактом местного фольклора. А с фактами, как учили в институте, надо считаться, даже если они не вписываются в твою картину мира.

Машина, фыркнув выхлопом, тронулась с места, увозя его вглубь незнакомого города, навстречу его будущему, которое с каждым оборотом колеса, с каждым встречным терриконом, все теснее и неразрывнее переплеталось с призрачным, волосатым, кашляющим во тьме прошлым по имени Шубин.

Глава 3. Поселок «Глубокий»

«Москвич» таксиста, уступая место ухабам, вырулила с относительно ровного проспекта на грунтовку, и город Донецк словно сбросил с себя последние приличные одежды. Исчезли блочные пятиэтажки «хрущёвок», остались позади редкие, ещё дореволюционные двухэтажные домики с побитой штукатуркой и выцветшими ставнями. Впереди, за полосой чахлого, покрытого угольной пылью перелеска, раскинулось то, что на карте именовалось посёлком «Глубокий».

Он не был похож на типичный, спланированный советский рабочий посёлок с прямыми улицами и кварталами одинаковых домов. Это было стихийное, органическое образование, выросшее вокруг шахты, как лишайник на камне, и умирающее вместе с ней. Грунтовая дорога виляла между невысокими, вросшими в землю домами, как будто стесняясь их бедности. Здесь было смешение всех эпох. Тёмные, почерневшие от времени срубы с причудливой, но облупившейся резьбой на наличниках – наследие ещё дореволюционных крестьян-переселенцев. Покосившиеся саманные мазанки, побеленные известью, с плоскими крышами из волнистого шифера или рубероида – уже 20-30-е годы. Более поздние, послевоенные «финские» домики из шлакоблока, но и они выглядели обветшало, с паутиной трещин на стенах. Многие окна были наглухо заколочены досками, с которых облезла краска. Воздух здесь был тише, городской гул не долетал, но запах угля чувствовался острее, въедливее. Он смешивался с запахом сырой земли из огородов, сладковатым дымком из печных труб и чем-то затхлым, подвальным – запахом уходящей в прошлое жизни.

– Вот ваш штаб, – буркнул таксист, указывая подбородком на двухэтажное здание из красного кирпича, выгоревшего на солнце и дождях до цвета ржавчины. Оно выделялось на фоне одноэтажной застройки своей массивностью. Когда-то, судя по остаткам архитектурных претензий – полукруглым окнам на втором этаже и массивным, ныне заколоченным воротам, – это могла быть контора шахты или даже школа. Теперь по фасаду тянулась длинная, из покосившихся пластиковых букв, вывеска: «Геологоразведочная партия №4. Трест «Донецкуглеразведка». Рядом, на утоптанном пятачке, стояли несколько «буханок»-уазиков и один ГАЗ-66 с кузовом, заляпанным грязью до состояния хаки.

Андрей расплатился, с трудом вытащил из багажника свой неуклюжий «дипломат» и тяжёлый кейс с «Грозой-М». Таксист, не дожидаясь помощи и не сказав ни слова, рванул с места, подняв клубы серой пыли. Андрей остался один посреди тихой улицы, перед угрюмым зданием, чувствуя себя не просто новичком, а исследователем, высадившимся на заброшенную, негостеприимную планету. Где-то в глубине души щемящей нотой звучало: «Здесь работал дед».

Внутри пахло старым деревом полов, махоркой, сыростью от толстых стен и чем-то химическим, похожим на солярку и окисленный металл. Вестибюль был выстлан потрескавшейся кафельной плиткой «в шашечку». На стене висел огромный, пыльный стенд. На нём – пожелтевшие фотографии усатых мужчин в касках и фуфайках с орденами на груди и девушки с косами, держащей модель отбойного молотка. Подписи: «Передовая бригада проходчиков шахты «Глубокая», 1957 г.». Рядом – схематическая карта района с отметками шахтных полей, некоторые были перечёркнуты красным крестиком. За деревянным, обшарпанным пультом, похожим на школьную кафедру, сидела немолодая женщина в очках с толстыми стёклами. Она не отрываясь вязала что-то серое и бесконечное.

Андрей подошёл, поставив кейс с грохотом.

– Здравствуйте. Я Гордеев. Андрей Викторович. Меня из Московского горного института направили, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Женщина подняла на него глаза без особого интереса, будто видела таких, как он, каждый день.

– А, новый. Студент. Ждали вас. Виктор Павлович предупреждал. Он у себя. Кабинет в конце коридора, на втором этаже. Поднимайтесь.

Ни «здравствуйте», ни улыбки, даже взгляд не задержался. Чисто деловая констатация. Андрей кивнул, взвалил «дипломат» на плечо и, с трудом волоча за собой проклятый, неудобный кейс с аппаратурой, направился по скрипучей деревянной лестнице наверх. Ступени прогибались под весом.

Коридор второго этажа был погружён в полумрак, освещённый лишь одной лампочкой без плафона, свисавшей на длинном проводе. Двери по обе стороны были закрыты, на некоторых висели самодельные таблички из фанеры с выжженными или нарисованными краской надписями: «Бухгалтерия», «Камералка», «Начальник партии», «Техника безопасности». Последняя дверь в конце коридора была приоткрыта, оттуда доносился стук пишущей машинки. Андрей постучал костяшками пальцев по твёрдому дереву.

– Войдите! – ответил сухой, негромкий голос.

Кабинет оказался просторным, но до жути мрачным. Высокие потолки с лепниной, почерневшей от времени. Большое, запылённое окно, выходящее на пустырь и виднеющийся вдали остроконечный террикон – искусственную гору из пустой породы. За массивным деревянным столом, заваленном кипами бумаг, свёртками карт, образцами породы в мешочках и потрёпанными папками, сидел мужчина. Виктор Павлович.

Он не был похож на хрестоматийного сурового начальника-производственника. Скорее, на уставшего, посаженного на скудную диету учёного-полевика. Худощавый, даже костлявый, в простой синей рубашке с закатанными по локоть рукавами, очки в тонкой металлической оправе сползли на кончик носа. Но взгляд из-под густых, седых, нависших бровей был острым, быстрым, сканирующим, как луч радара. Он на мгновение остановился на Андрее, оценивая, затем вернулся к бумаге, которую подписывал.

– Гордеев? – спросил он, не протягивая руки и не поднимая головы окончательно.

– Так точно. Андрей Викторович.

– Садитесь. Документы на стол.

Андрей, скинув «дипломат» на пол, с трудом протиснул кейс между стулом и дверью, сел и протянул папку с направлением, предписанием, паспортом и заверенной копией диплома. Виктор Павлович бегло, но внимательно просмотрел каждую бумагу, сверяя что-то со списком, лежавшим у него под рукой. Его пальцы, длинные и жилистые, с коротко остриженными ногтями, перебирали листы без суеты.

– Московский горный… Отлично с отличием… Направлен для апробации опытного образца георадара «Гроза-М»… – он пробурчал себе под нос, как бы составляя внутренний протокол. – Ну что ж, прибыли. Приём считаю состоявшимся. – Он отложил папку в сторону и впервые взглянул на Андрея прямо. – Значит, завтра с утра можете приступать. Место в общежитии вам выделено, там же, в посёлке, улица Шахтёрская, дом 15. Это пять-семь минут неспешным шагом. Ключ у вахтера, Марьи Ивановны, на первом этаже. Она же вам постельное бельё выдаст. Условия спартанские, но жить можно.

– Спасибо. А где мне… аппаратуру хранить? – спросил Андрей, кивнув на злополучный кейс.

Виктор Павлович смерил его скептическим взглядом, как незваного гостя, принесшего в дом хлопот.

– Вот здесь, в камеральной, пока что. Там сейф есть. Но предупреждаю сразу и навсегда: ответственность за сохранность, работоспособность и результаты, полученные с помощью этого агрегата, – целиком и полностью на вас. Партия за этот ящик, за его капризы и возможную бесполезность, не отвечает. Это ваш эксперимент, санкционированный свыше. Моя задача – предоставить вам площадку и минимальную поддержку. Ваша – доказать, что эта штука чего-то стоит. Понятно?

– Понятно, – кивнул Андрей, чувствуя, как под этой сухой, бесстрастной речью скрывается глубокое, профессиональное недоверие ко всему новому и непроверенному в полевых условиях.

– Отлично. Теперь по сути работ. – Виктор Павлович откинулся на спинку старого кресла, сложив руки на животе. – Ваша задача, как я понимаю из бумаг, – опробовать этот георадар на предмет поиска не вскрытых выработками пластов в зоне действия старых, законсервированных и заброшенных шахт. Конкретная площадка для начала – шахта «Глубокая-2». Место вам по геологическим отчётам знакомо?