Артем Понасенко – ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И (страница 4)

Го, толстый, потный мужчина в дорогом шёлковом халате, от которого несло дорогими благовониями (едкий контраст с запахом лодки), стал частым и нежеланным гостем. Он даже не садился на их утлую посудину, брезгуя, а разговаривал с берега через своего слугу, тощего, молчаливого человека с пустыми глазами.

— Ши Лю, друг мой, — говорил Го сладким, сиропным голосом, в котором не было ни капли дружбы, лишь холодная усмешка. — Император требует своё. И я, как верный слуга императора и твой благодетель, требую своё. Моё терпение, хоть и безгранично, как океан, но всё же имеет берега. У тебя есть рыба? Нет. Есть деньги? Тоже нет. Что же у тебя есть такого, что могло бы заинтересовать твоего старого друга Го?

Его взгляд, маленькие, заплывшие жиром, но невероятно проницательные глазки, скользил по лодке, по жене Ши Лю, сжавшейся в комок страха, по сыну Цзяню, который смотрел на него с немой ненавистью, и наконец останавливался на Сянгу. Он задерживался на ней дольше, чем на других. В его взгляде вспыхивал холодный, оценивающий, меркантильный интерес, как у торговца, рассматривающего недокормленного, но породистого жеребёнка.

— Девочка подрастает, — протянул он однажды, облизывая губы. — Крепкая. Чернобровая. Глаза большие, умные. У неё… необычный взгляд. В нём есть глубина. Некоторым ценителям это нравится.

Сянгу опускала глаза, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Она не только видела самого Го. Она видела тени, окружавшие его. Их было несколько — бледные, исхудалые, измождённые фигуры мужчин и женщин. Они шептали что-то, тянулись к нему своими прозрачными руками, но не могли приблизиться, будто его окружала невидимая стена, выстроенная из жадности, жестокости и полного отсутствия совести. Он был окружён смертями, которые принёс — теми, кто не смог вернуть долг, кого он разорил, с кем жестоко расправился. Но эти тени не имели над ним никакой власти. Они были для него лишь фоном, пылью, не стоящей внимания. Это зрелище было для Сянгу почти страшнее, чем любое морское чудовище. Абсолютная, безнаказанная порочность.

Однажды вечером, после очередного унизительного визита не сборщика налогов, а его помощника, забравшего последнюю серебряную монету и единственный целый глиняный кувшин для пресной воды, Ши Лю собрал семью в каюте. Его лицо в свете коптящей масляной лампы было серым, как пепел, а в глазах — пустота опустошённого колодца.

— Так больше продолжаться не может, — сказал он глухо, не глядя ни на кого, уставившись в потолок, где висели паутина и сушёная рыба. — Долг Го… он не станет ждать вечно. На следующей неделе он продаст долг судебным приставам. Они придут, конфискуют лодку. А без лодки мы — ничто. Мы — мусор. Мы умрём голодной смертью на берегу, и даже похоронить нас по-человечески будет некому. Наши тела выбросят в канаву, как падаль.

Вэй тихо, безнадёжно заплакала, прижимая к себе Ши Тао, которому уже было шесть и который плохо понимал слова отца, но чувствовал всеобщее отчаяние. Цзянь сжал кулаки так, что пальцы побелели, его юношеское, ещё не огрубевшее лицо исказила ярость бессилия, ярость загнанного в угол зверя.

— Что же нам делать, отец? — спросил он, и голос его дрогнул. — Я могу наняться на чужую лодку… могу…

— Молчи, — перебил его Ши Лю, но уже без прежней силы, а с бесконечной усталостью. — Ты — единственный мужчина после меня. Ты должен сохранить лодку. Это наше всё. Если потеряем лодку — потеряем всё. Имя, род, память. Мы станем бродягами, а бродяг на берегу бьют и гонят, как собак. Сохранить семью можно только одним путём. Жертвой.

Он долго, мучительно молчал, собираясь с духом. Потом его взгляд, тяжёлый, как якорь, медленно, с нечеловеческим усилием поднялся и остановился на Сянгу. В его глазах не было ни злобы, ни ненависти к ней. Только та самая бесконечная усталость, стыд и та страшная тяжесть, которую она видела в них много лет назад у мыса Чёрного камня. Тяжесть выбора, который не выбор вовсе.

— У Го есть предложение, — прошептал он, и слова, казалось, рвали ему горло, выходя окровавленными клочьями. — Он знает людей. В городе… в порту… есть места. Для девочек. Молодых, красивых девочек. Там они могут… заработать. Хорошо заработать. Он готов списать часть долга и дать нам ещё немного вперед, если… если Сянгу пойдёт туда работать. Это даст нам время. Даст шанс. Иначе… иначе конец.

В каюте повисла мёртвая, звенящая тишина, которую не нарушал даже плач Вэй — она замерла, открыв рот, словно рыба на воздухе. Все, даже маленький Ши Тао, понимали, о чём речь. Плавучие бордели. «Цветочные лодки». «Сады земных утех». Пристанище для женщин танка и самых отчаянных ханьских женщин, которым больше негде было искать пропитание, кроме как продавая единственное, что у них осталось. Позор. Конец всему. Смерть при жизни.

— Нет! — взревел Цзянь, вскакивая так, что голова его ударилась о низкий потолок. Он не обратил на это внимания. — Ни за что! Никогда! Я лучше сам продам себя в батраки на каторгу! Я украду у этого жирного свиньи Го! Я…

— МОЛЧИ! — рявкнул отец, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала былая, железная сила, сила командира, принимающего страшное, но необходимое решение. — Ты — надежда семьи! Ты должен выжить и сохранить лодку! Это твой долг! Это… это единственный путь. Жертва одного ради спасения всех. Так было всегда.

Все смотрели на Сянгу. Она сидела неподвижно, скрестив ноги по-турецки, чувствуя, как пол, казалось, уходит у неё из-под ног, а мир сужается до размеры точки. Она не смотрела на отца, не смотрела на рыдающую, раздавленную мать. Она смотрела в небольшое круглое окошко-иллюминатор, за которым в сумеречном свете медленно кружили знакомые, вечные тени. Женщина со свёртком. Старый рыбак с сетью. Они были здесь, всегда здесь. Часть этого моря, часть этой жизни, часть её собственной сущности. Они были реальнее, честнее, чем эта агония живых.

И тогда, в этот момент абсолютной безысходности, к ней пришло странное, леденящее спокойствие. Озарение. Её дар, её проклятие — видеть тех, кого поглотила пучина, — было не случайностью. Не болезнью. Это была подготовка. Школа. Океан мёртвых был её истинной стихией, её тайной родиной. А мир живых, с его долгами, голодом, жадностью и жестокостью, теперь предъявлял ей счёт за существование. Он предлагал сделку, какую предлагают демоны: её тело, её невинность, её будущее — за выживание её семьи. За отсрочку. И она, десятилетняя девочка, уже познавшая глубины отчаяния, недоступные большинству взрослых, понимала, что выбора у неё нет. Но в этом не-выборе была и своя, горькая свобода. Свобода принять неизбежное и превратить его в оружие.

Холодное, безэмоциональное спокойствие разлилось по её телу, остановив дрожь. Она медленно подняла глаза и встретилась взглядом с отцом. В её взгляде не было упрёка, не было страха. Была лишь та самая глубокая, недетская серьёзность.

— Хорошо, — тихо, но очень чётко сказала она. Её голос прозвучал чужим, ровным, без тени колебаний или надрыва. — Я пойду.

Крик матери разорвал тишину, как нож ткань. Вэй бросилась к ней, обнимая, прижимая к своей тощей груди, заливая лицо дочери слезами и причитаниями о том, что нет, никогда, она лучше умрёт сама, лучше продаст себя, только не дочь… Но в её объятиях не было силы убеждения, лишь сила отчаяния. Это были объятия прощания, а не защиты.

Цзянь смотрел на сестру, и в его глазах, полных ярости и стыда, стояли слёзы. Слёзы мужчины, который не смог защитить. Он не сказал больше ни слова, лишь сжал кулаки так, что из-под ногтей выступила кровь.

Ши Лю кивнул, раз и второй, быстрыми, отрывистыми движениями, будто голова его была марионеткой на тугой нитке. Он не мог больше ничего сказать. Слова закончились. Остался только стыд, который будет грызть его до конца дней.

А Сянгу снова отвела глаза за борт. На тени. Они будто притихли, замерли, наблюдая за этой маленькой человеческой драмой. Одна из них, та самая молодая женщина в изодранном, но когда-то нарядном платье, с лицом, ещё сохранившим следы былой красоты, медленно, очень медленно подняла прозрачную руку. Не в мольбе. Не в предостережении. Словно в прощании. Или… в приветствии. В знаке признания своей.

«Добро пожаловать, — словно говорил её беззвучный, печальный взгляд. — Добро пожаловать в наш мир. Мир тех, кого продали и забыли».

Сянгу отвернулась от окна. Она больше не смотрела на море. Она смотрела на свою семью — сломленную, отчаявшуюся, обречённую. И в её детском сердце, уже познавшем глубины горя и наделённом странной силой, начало расти новое чувство. Не страх. Не покорность судьбе. Нечто твёрдое, острое и холодное, как отточенная галька на дне, как лезвие ножа. Решимость. И гнев. Тихий, холодный гнев на этот мир, на его несправедливость, на его жадных Го и беспомощных отцов. Этот гнев был топливом. Он согревал изнутри, когда всё остальное было холодным.

Она не знала, что её ждёт впереди, на этих «цветочных лодках». Какие унижения, какая боль. Но она знала одно: океан мёртвых, её тени, будет с ней всегда. Они — её народ, её родня по несчастью. И возможно, однажды, они станут не просто зрителями её жизни, а её оружием. Её силой. Её единственным настоящим, верным домом, где не будет долгов, унижений и торговли детьми.