Артем Понасенко – ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И (страница 6)

Один из людей Го, угрюмый детина с шрамом через бровь, похожим на след от тупого тесака, сделал шаг вперёд, его тень упала на Сянгу. Всё, пора.

Момент прощания наступил сам собой, тягучий, невыносимый, разрывающий душу на части. Вэй бросилась к дочери, обняла её с такой силой, что у той хрустнули рёбра, заливая её лицо и волосы горячими, солёными слезами, причитаниями, мольбами, словами любви и отчаяния, которые уже ничего не могли изменить. Ши Лю подошёл медленно, тяжело, как по болоту. Он положил свою тяжёлую, натруженную руку на её голову, погладил раз, другой, движения были неуклюжими, полными стыда и немой боли. Его губы шевельнулись, он что-то пытался сказать, но слова, видимо, застряли где-то в горле, превратившись в хриплый, сиплый выдох, больше похожий на стон умирающего. Он так и не смог посмотреть ей в глаза.

— Будь осторожна, сестра.

Хриплый, сдавленный голос раздался сзади. Это вернулся Цзянь. Он стоял у борта, мокрый от тумана и, видимо, от воды — его одежда липла к телу, волосы были всклокочены. На его лице, обычно открытом и дерзком, была ссадина под глазом, губа распухла. Но не это было страшно. Страшно было выражение его глаз — в них бушевала такая смесь боли, ярости, унижения и бессилия, что Сянгу едва узнала брата. Он смотрел не на сводницу, не на людей Го, а прямо на неё.

— Я… я выкуплю тебя. Клянусь духом деда. Как только смогу. Как только заработаю, украду, найду. Я выкуплю. Запомни.

Она посмотрела на него и медленно, очень медленно кивнула. Не потому что верила в эту несбыточную, сладкую сказку. А чтобы ему, её яростному, сломленному брату, стало хоть на йоту, хоть на миг легче. Чтобы у него была хоть какая-то соломинка, за которую можно было бы цепляться в этом море горя.

— Идём. Не тяни резину, — буркнул человек со шрамом, и в его голосе прозвучало раздражение. Слёзы, прощания — всё это было для него досадной помехой в работе.

Сянгу сделала шаг. Шаг от скорчившейся матери, от отца, отвернувшегося к борту, от брата, сжимающего кулаки до крови. Шаг от запаха рыбы и дыма, от скрипа знакомых досок, от всего, что было её миром десять лет. Она ступила на узкий, шаткий, скользкий от влаги мостик, перекинутый на соседнее, более крупное и грязное судно — лодку Го. Под ногами скрипели доски, прогибаясь, туман обволакивал её, скрывая обратный путь. Она не обернулась. Не позволила себе. Она знала, что увидит: мать, падающую на колени, отца, уставившегося в пустоту, брата, смотрящего ей вслед с лицом, искажённым ненавистью ко всему миру. Она не хотела сохранять этот последний, разбивающий сердце образ в памяти. Ей для выживания нужна была пустота. Холодная, чистая, безэмоциональная пустота.

*

Путешествие до «цветочных лодок» заняло несколько часов томительного, убаюкивающего скольжения по воде. Их везла на вёслах большая, неуклюжая лодка, крытая потрёпанным тёмным брезентом, превращавшим внутреннее пространство в подобие движущейся могилы. Внутри, кроме Сянгу, Ма Цуй и двух безликих гребцов, молчаливо работавших вёслами, находились ещё две девушки. Одна, лет четырнадцати, с опухшими, заплаканными глазами и перевязанной грязной тряпицей щекой (видимо, след родительского «уговора»), всё время тихо всхлипывала, уткнувшись лицом в колени. Другая, постарше, может, шестнадцати, с потухшим, невидящим взглядом, сидела, сгорбившись, и смотрела в щель между досками на пол, где скапливалась мутная вода. От неё пахло дешёвыми, приторными духами, перебивающими запах немытого тела, и таким густым, почти осязаемым отчаянием, что его можно было резать ножом. Она была уже не новичком. Она уже знала цену.

Сянгу сидела у самого борта, на холодной, влажной скамье, глядя, как за пределами брезента туман медленно редел, уступая место сероватой, свинцовой воде обширного залива. Они выплыли из зоны рыбацких лодок. Теперь мимо проплывали другие миры: целые плавучие посёлки на плотах, грузовые джонки под потрёпанными цинскими флагами, снующие туда-сюда лодчонки торговцев. А потом — странное, неуклюжее, но грозное европейское судно с высокими, голыми мачтами и рядом пушечных портов на борту. «Варварский корабль», — как с ненавистью и страхом говорили рыбаки. От него исходил запах чуждости, железа и смолы.

И повсюду, как всегда, были тени. Над водой, под водой, цепляясь за борта проплывающих судов, бредущие по илистому дну на мелководье. Но сегодня они казались ей ближе, роднее, понятнее, чем живые, дышащие люди в этой лодке. Призраки были честны в своём страдании. Они не притворялись, не торговались, не продавали своих дочерей. Их боль была чистой, незамутнённой расчётом.

Наконец, они достигли места. И это было не просто место. Это был целый плавучий город порока, пришвартованный на глубокой воде в защищённой, уединённой бухте, вдали от глаз ревнивых конфуцианских чиновников и назойливой береговой стражи. Несколько десятков судов разного размера и вида были сбиты в хаотичное, но явно кем-то управляемое месиво: от небольших шаланд, служивших, видимо, кухнями или складами, до огромных, двухпалубных house-лодок, некогда бывших богатыми грузовыми судами, а теперь превращённых в плавучие дворцы. Их борта были украшены вычурной, уже облупившейся резьбой — драконами, фениксами, цветами. Краска — яркая, кричащая красная, зелёная, золотая — облезала клочьями, обнажая гнилое дерево, но в полумгле и при свете фонарей это создавало иллюзию роскоши.

Иллюзию. Это было ключевое слово. На некоторых лодках, хотя был ещё день, уже горели разноцветные бумажные фонарики, слышалась разноголосая, дисгармоничная музыка — дребезжащий звук цитр, визгливые напевы флейт, монотонный, наводящий тоску стук барабанов. Музыка не радости, а отчаяния, заглушаемого шумом.

Но главным был запах. Тяжёлый, густой, пьянящий и тошнотворный коктейль, накрывавший всю эту слободу, как одеяло: запах жареного в дешёвом масле мяса и тофу, сладковатый дым благовоний, едкий запах дешёвого табака и опиума, кислый запах пота, прогорклой спермы и рвоты, и поверх всего — этот сладковато-приторный, химический аромат дешёвых духов и пудры, от которого слегка мутило и кружилась голова. Это был запах порока. Запах отчаяния, тщательно обёрнутого в мишуру, подкрашенного и напудренного для продажи.

Их лодка, ничтожная в этом скопище греха, причалила к одной из самых больших и помпезных плавучих конструкций — трёхмачтовой джонке, которая в прошлой жизни, видимо, гордо рассекала волны под грузом чая или шёлка. Теперь она навсегда встала на прикол, превращённая в некое подобие дворца или, скорее, тюрьмы-казармы. Её борта были выкрашены в густой, кровяной красный цвет, по которому золотом были выведены витиеватые узоры — иероглифы «счастья», «долголетия» и «богатства», выглядевшие теперь как злая насмешка. На высокой корме гордо красовалось название, выведенное крупными иероглифами: «Лотосовый рай». Рай. Ещё одна насмешка. Лотос, рождающийся из грязи. Слишком точная метафора.

Ма Цуй грубо подтолкнула девушек к зыбкому, скрипучему трапу, перекинутому с их лодки на палубу «Рая». — Шевелись, не задерживайся!

Сянгу, цепляясь за скользкие верёвочные перила, чувствуя, как под ногами шатаются доски, поднялась наверх. Первое, что её поразило — не шум, не женщины, а чистота. После их убогой, пропахшей рыбой, заваленной сетями и утварью лодки, здесь пахло иначе. Пахло сандаловым деревом, лаком, мылом. Палуба была выскоблена до белизны, на ней не валялось ни соринки. Перила были отполированы до блеска. Это была не естественная чистота, а нарочитая, демонстративная, как маска на гниющем лице. Чистота для клиентов.

Второе — женщины. Их было много. Они заполняли палубу, сидели группами на циновках, стояли, прислонившись к мачтам, перешёптывались у борта. Молодые и не очень, от совсем девочек до зрелых женщин. Красивые и с обычными лицами. Одеты они были по-разному: некоторые щеголяли в ярких, даже кричащих шёлковых халатах с вышивкой, другие — в более простых, но чистых хлопковых одеждах. Некоторые смеялись слишком громко и неестественно, другие с пустыми, остекленевшими глазами смотрели в воду, как будто надеясь найти там ответ или избавление. Третьи, с густо набелёнными, как маски, лицами и алыми, как кровь, губами, уже готовились к вечеру, примеряя дешёвые блестящие украшения, поправляя причёски. Ни одна из них не выглядела по-настоящему счастливой. Но многие выглядели… привыкшими. Смирившимися. Как рыба в садке, которая уже забыла, что такое океан.

— Не глазей, как деревенщина! — резко шикнула Ма Цуй, хлопнув Сянгу по затылку. — Иди за мной. И запомни — здесь ты ничего не видишь и ни о чём не спрашиваешь. Поняла?

Их провели внутрь, в самое нутро этого «рая». Спустились по крутой лестнице в тёмный, сырой, пропахший плесенью, ладаном и человеческим потом трюм. Он служил чем-то вроде приёмной, карантина и казармы для новеньких. Воздух здесь был спёртый, тяжёлый. Освещало помещение одна-единственная масляная лампа, чадившая чёрным дымом. Вдоль стен стояли голые деревянные нары в два яруса, в углу — сундук с замком и тлеющая в медной курильнице ароматическая палочка, которая не могла перебить основную вонь. И на одной из нижних нар, завёрнутая в грязное, влажное одеяло, лежала и стонала какая-то женщина. От неё пахло болезнью, гноем и мочой. Запах смерти, ещё тёплой.