Артем Понасенко – ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И (страница 5)

Ветер с моря принёс в открытый иллюминатор знакомый запах гниющей рыбы, соли, водорослей и далёких, неведомых берегов. Начинала спадать ночь — последняя ночь девочки Ши Сянгу, которая видела тени в волнах. Последняя ночь в мире, где она была хоть и проклятой, но дочерью, сестрой. Завтра начнётся новая жизнь. Или новая смерть. В её десятилетнем, повидавшем многое сознании, разницы между этими понятиями, казалось, уже практически не было. Одно плавно перетекало в другое, как вода в море перетекает в небо на горизонте.

Глава 2. Цена за вход

Утро пришло не с рассветом, а с ползучим, влажным забвением. Серое и влажное, с моря наползал густой, молочный туман, который скрывал соседние лодки, съедал горизонт, превращая весь мир в белесое, беззвучное, липкое молоко. Казалось, сама природа, устав от вчерашней ясности и боли, пыталась укутать и скрыть то, что должно было произойти, стереть грань между водой и небом, между прошлым и будущим, между жизнью в семье и жизнью в неволе. В этом тумане не было птиц, не было ветра, только тихое, мерзкое поглаживание холодной влаги по коже.

Сянгу проснулась не от крика чаек или привычного стука вёсел отца. Она проснулась от тихого, прерывистого, безнадёжного плача матери. Звук этот был знаком с детства — так мать плакала, когда умирала её сестра, так она всхлипывала, когда отец возвращался с пустыми сетями. Но сегодня в этом плаче была новая нота — окончательности. Вэй сидела, скорчившись, у очага, где тлели последние угольки от вчерашнего ужина, и её плечи мелко, неконтролируемо дрожали, будто её била лихорадка. Она не готовила завтрак. Она просто сидела и плакала в пустоту, в пепел.

Отец уже был на ногах. Он стоял на корме, неподвижный, как каменное изваяние, глядя в белую пелену тумана. Его лицо было пустым, лишённым всякой мысли или чувства. Он не смотрел на лодки, не проверял якорь. Он молча, с этим каменным лицом, механически, почти ритуально перебирал и проверял старые снасти — лески, крючки, грузила — которые сегодня, она это знала, не понадобятся. Это был жест прощания с прежней жизнью, бессмысленное действие, чтобы не сойти с ума.

Цзянь исчез. Он растворился с первыми, бесплотными лучами солнца, которые не могли пробить туман, — ушёл, не сказав ни слова, не посмотрев ни на кого. Сянгу знала, куда. Он ушёл драться. Искать того самого Го или его людей, чтобы врезать им в оскаленную рожу, чтобы затеять драку, в которой его, скорее всего, убьют. Это была его форма протеста, его мужской, бесполезный и отчаянный способ выразить ярость. Но она была ему благодарна даже за это. За то, что он не остался смотреть.

Ши Тао ещё спал, прижимаясь к теплу, оставшемуся от тела сестры, к вмятине на циновке. Его детское, невинное лицо было спокойно. Он ещё не понимал. И Сянгу молилась про себя всем морским духам, которых знала, чтобы он никогда до конца не понял, какую цену заплатили за его завтрак и его будущее.

Она встала. Движения её были медленными, точными, как у человека, идущего на эшафот. Она надела свою единственную, поношенную, но чистую одежду из грубой синей ткани — ту самую, что мать штопала прошлой зимой. Ткань была жёсткой, колючей, но своей. Вэй, заметив это, подскочила, словно её укололи. Всхлипывая, она принялась заплетать ей косы с особой, болезненной тщательностью, расчёсывая каждый волосок, разделяя пряди тонкой палочкой, вплетая в них красную шёлковую нитку — единственный намёк на украшение, который у них был, реликвию, оставшуюся от её собственной матери. Её пальцы дрожали, срывались, она проклинала их тихим шёпотом.

— Будешь слушаться старших, — шептала она, и слова путались, набегали друг на друга, тонули в слезах. — Никогда не перечь клиентам, какой бы он ни был. Глаза вниз, голос тихий. Старайся понравиться хозяйке… мадам Лань. Говорят, она… справедливая. Для таких, как мы. Не как те, ханьские сводни, что бьют за малейшую провинность. Ешь всё, что дают, даже если невкусно. Силы понадобятся. Не капризничай, не показывай, что тебе больно или противно… — Голос её сорвался, превратившись в стон. — О, дитя моё, дитя моё…

Сянгу молчала, позволяя матери совершать этот последний, бессмысленный ритуал красоты перед падением. Она смотрела сквозь щель в циновке, прикрывавшей вход в каюту, на неподвижный, белый туман. В нём тоже шевелились тени. Бледные, размытые, потерянные в этой всепоглощающей белизне. Но сегодня они не привлекали её внимания. Они были частью фона, как и всё остальное. Внутри неё была пустота. Та же ледяная, бездонная пустота, что и накануне вечером, только теперь она заполнила всё, от кончиков пальцев до макушки, вытеснив страх, горечь, обиду. Оставив лишь холодное, ясное, отстранённое наблюдение, как будто всё происходящее случалось не с ней, а с кем-то другим, за кем она следит со стороны.

*

Пришёл Го. Не сам, конечно. Для такого мелкого, хотя и трагичного дела, как передача товара, ему не нужно было пачкать свои шёлковые туфли о скользкие доски рыбацкой лодки. Он прислал двух своих людей — грубоватых, коренастых мужчин в простой, но крепкой одежде, с лицами, на которых привычка к насилию и презрение ко всему живому отпечаталась, как клеймо, как шрамы от оспы. Их глаза были пусты и внимательны одновременно. Они не разговаривали, лишь стояли, оглядывая лодку, словно оценивая, можно ли содрать с неё ещё что-то.

С ними была пожилая женщина. Сухонькая, жилистая, с лицом, напоминающим сморщенное, забытое на солнце яблоко, и пронзительными чёрными глазками-бусинками, которые ничего не упускали. Это была Ма Цуй, сводница и смотрящая от мадам Лань. От неё исходил запах камфоры и чего-то кислого. Её взгляд, быстрый, сканирующий и оценивающий, скользнул по Сянгу с ног до головы, как нож мясника скользит по туше, намечая линии разделки.

— Подойди, девочка. Не робей. Повернись.

Сянгу повиновалась, сделав шаг вперёд на зыбкой палубе. Она чувствовала, как на неё смотрят все: мать, замершая в своём углу, отец, отвернувшийся, но всем существом прислушивающийся, даже тени в тумане. Женщина обошла её кругом с практичной медлительностью. Холодные, костлявые пальцы взяли её за подбородок, повернули голову влево, вправо, заставили открыть рот, проверили зубы — белые, ровные, хорошие. Потом эти же руки с неожиданной силой сжали её тонкие бёдра, рёбра, потрогали только начинающую формироваться, плоскую как дощечка грудь. Осмотр был безразличным, клиническим, без тени смущения или жалости.

— Худовата. От недоедания. Но кость хорошая, широкая. Не сломается. Лицо… — она прищурилась. — Да, со временем будет что посмотреть. Черты правильные. Особенно глаза. В них есть… глубина. Не детская пустота. Некоторым клиентам это нравится. Создаёт иллюзию тайны. — Она отчеканивала слова, обращаясь больше к себе, делая мысленные пометки, чем к родителям. — Десять лет, говорили?

— Да, почтенная матушка, — глухо, как из трубы, отозвался Ши Лю, стоя по стойке смирно, руки по швам, глаза опущены вниз. В его позе была покорность пса, которого бьют и который уже не надеется на милость.

— Возраст подходящий. Не испорчена, научить можно. Пятнадцать лян серебром. С учётом долга Го-лаоше, который мы забираем на себя. Чистыми.

— Пятнадцать? — Голос Ши Лю сорвался, в нём прозвучала хриплая нотка протеста. — Но долг двадцать пять! И… и девочка здорова, крепка, лицом…

— Двадцать пять — твой долг, — перебила его Ма Цуй, холодно улыбнувшись и обнажив ряд жёлтых, неровных зубов. — А у нас свои расходы. Обучение, одежда, еда, крыша над головой, защита от всяких… неприятностей. Всё это стоит денег. Пятнадцать, с учётом долга, — это я щедрость проявляю, старый дурак. Или хочешь, чтобы судебные приставы пришли завтра утром? Тогда не получишь ничего, кроме побоев за неуплату и конфискации этого корыта. Выбор за тобой.

Вэй зашлась в беззвучном рыдании, зажав кулак в рот, чтобы не закричать. Ши Лю стоял, опустив голову, его могучие, когда-то гордые плечи ссутулились, съёжились, будто под невидимым грузом. Он был похож на сломленное дерево. Он кивнул. Один раз. Медленно. Согласие, вырванное капля за каплей.

Ма Цуй, не проявляя больше интереса, вытащила из складок своего серого халата небольшую лакированную деревянную шкатулку, щёлкнула замочком. Внутри, на бархатной подкладке, лежали аккуратные стопки потёртых серебряных лян. Она отсчитала пятнадцать штук, не торопясь, звонко кладя каждую на ладонь, а затем протянула их Ши Лю. Тот взял деньги, не глядя, сжал в своём огромном, мозолистом кулаке так, что костяшки побелели, а серебро, казалось, впилось в кожу. Пятнадцать лян. Цена за вход в ад. Цена за её детство.

— Вещи есть? Собирай, — буркнула Ма Цуй, уже поворачиваясь к выходу.

— Нет, — прошептала Сянгу впервые за это утро. Её голос прозвучал тихо, но чётко.

Сводница обернулась, её бровь поползла вверх. — Ничего? Ни платья запасного, ни игрушки, ни амулета?

— Ничего, — повторила Сянгу. Что ей было брать? Старую тряпичную куклу, сшитую матерью из обрезков? Она и так была частью её. Всё остальное было общим — миски, одеяло, запах.

— И не надо. Там своё дадут. Всё своё, — равнодушно бросила Ма Цуй, и в этих словах был заключён весь ужас предстоящего: своя одежда, свои правила, своя судьба. Чужая.