Артем Понасенко – ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И (страница 3)

Ши Лю нахмурился, его брови, густые и седые, сдвинулись в одну сплошную линию.

— Кто злится? Опять твои выдумки? — Но в его голосе не было прежней раздражённой уверенности. Он бросил взгляд на воду, и его опытный морской глаз, возможно, отметил странную рябь, неестественную тишину вокруг лодки.

— Та, что живёт здесь. Большая и тёмная. Она считает крабов здесь своими. Она не хочет, чтобы мы их брали.

— Чушь собачья, — отмахнулся отец, но в его движениях появилась та самая неуверенность, которую Сянгу заметила у матери в тот штормовой вечер. Он стал чаще бросать взгляды на воду, словно пытался разглядеть то, что видела его дочь, но видел лишь собственное отражение и тёмную глубину.

Цзянь, работавший на корме, встретился взглядом с Сянгу и едва заметно кивнул. Он понял. Без лишних слов он начал отчаянно болтать о чём-то постороннем, о большом косяке сардин, которого видел накануне к югу отсюда, о новой лодке, которую строят на верфи в бухте, о слухах про пиратов — о чём угодно, лишь бы отвлечь отца, сбить его с намеченного курса. Им почти удалось. Ши Лю, поколебавшись, всё же направил джонку чуть в сторону, подальше от самого зловещего места у скал. Ловушки были выставлены на более открытом, «чистом» месте, где и крабов, вероятно, было меньше.

Сянгу вздохнула с облегчением. Но её облегчение было недолгим. Когда они уже заканчивали и начинали разворачиваться, чтобы проверить другие ловушки, ветер, до того слабый, внезапно стих полностью, как по команде. Наступила зловещая тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды о борт. И тогда течение, коварное и невидимое, подхватило их лодку и потащило прямо к подводным камням у самого основания Чёрного мыса. Ши Лю и Цзянь схватились за вёсла, их лица исказились от напряжения, но было поздно. Раздался скрежет, от которого сжалось сердце, дно джонки задрожало от удара о что-то твёрдое и острое. Лодку развернуло бортом к скалам.

И тогда Сянгу увидела ЕЁ. Тень поднялась из глубины прямо под ними. Она была огромной, бесформенной, но в то же время цельной, сотканной из чёрного, вязкого тумана и чистой, немой ярости. Длинные щупальца-руки, похожие на спутанные водоросли, потянулись из этой массы к борту, к вёслам, к ногам отца и брата. Воздух вокруг стал ледяным, в нём застыли капли тумана, превратившись в колючую изморось. Отец и брат, конечно, ничего не видели, но они почувствовали. Цзянь вскрикнул от внезапного, необъяснимого ужаса, швырнув весло. Ши Лю побледнел, как полотно паруса, но его руки с безумной силой вцепились в весло, как в последнюю соломинку. На его лице был написан ужас человека, столкнувшегося с непостижимым, с той самой морской бесовщиной, о которой он слышал в страшных сказках у костра.

Сянгу не думала. Инстинкт и та самая странная сила, которая жила у неё внутри и только ждала выхода, сомкнулись в единый порыв. Она отшатнулась от борта, на котором уже лежала тёмная, липкая тень, словно масляное пятно, и закричала. Не крик страха. Это был крик отчаяния, протеста, смешанный с властью, о которой она и не подозревала. В этом крике было что-то от рёва самой бури, что-то от древнего, первобытного языка моря.

— УЙДИ! — закричала она, и её детский голос, тонкий и пронзительный, прозвучал неестественно громко и властно в звенящей тишине, заглушив всё. — ОНИ НЕ ТВОИ! ЭТА ЛОДКА НЕ ТВОЯ! ОТПУСТИ НАС!

Она смотрела прямо в центр тени, туда, где в клубке черноты должны были быть глаза. И произнесла слова, которые пришли ей в голову сами, слова, смысла которых она не понимала, но которые звучали как приказ, как древнее заклятие: — Твоё время прошло. Море взяло своё. Иди вслед за своим кораблём в глубину. Твоё царство — ил и тина. Не тронь живых.

Тень замерла. Казалось, сама вода, само время перестали двигаться. Даже лодка перестала дрейфовать. Потом раздался звук, которого на самом деле не было — его услышала только Сянгу. Долгий, тоскливый, нечеловеческий стон, полный такой бесконечной скорби, обиды и пустоты, что у Сянгу по щекам сами собой потекли слёзы. Это был стон существа, на миг вспомнившего, что оно когда-то было… кем-то. Или чем-то. Чёрная, пульсирующая масса дрогнула, поплыла назад, к тёмной пещере в скалах, и начала медленно растворяться в них, словно её и не было. С последним её движением ветер с новой силой ударил в парус, отталкивая лодку от камней. Течение ослабло.

Ши Лю и Цзянь, не понимая, что произошло, но чувствуя, что леденящая хватка страха ослабла, а лодка снова послушна, налегли на вёсла с яростью обречённых, рвущихся к жизни. Через несколько минут они были на безопасном расстоянии, на открытой воде, залитой уже поднявшимся солнцем.

На обратном пути никто не говорил ни слова. Ши Лю молчал, уставившись куда-то за горизонт, его челюсти были сжаты так, что выступили желваки. Он не смотрел на дочь. Цзянь, тяжело дыша, украдкой бросал на сестру взгляды, полные не прежнего любопытства, а благоговейного, почти суеверного страха и изумления. Он видел, как она кричала в пустоту, и видел, как лодка вдруг освободилась. Сянгу сидела, обхватив колени, и дрожала мелкой дрожью, как в лихорадке. Она чувствовала себя опустошённой, выжатой, как выжатый лимон. В ушах стоял звон, в глазах темнело. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и страха, шевелилось странное, новое, пугающее чувство. Сила. Она смогла на них повлиять. Не просто видеть, а оттолкнуть. У неё был дар. Или оружие.

Дома, если их убогую, покачнувшуюся от удара лодку можно было так назвать, её ждала мать. Вэй прочла всё по лицам мужа и детей — по мертвенной бледности одного, по расширенным зрачкам другого, по трясущимся рукам дочери. Она не стала расспрашивать. Она лишь подошла к Сянгу, схватила её за плечи и принялась трясти, не сильно, но с отчаянной, почти истеричной яростью.

— Что ты наделала? Что ты сказала? Кому ты говорила? — шипела она, и её дыхание пахло рыбой, страхом и безумием. — Ты хочешь нас всех погубить? Ты хочешь, чтобы они пришли за нами? Лу тин слышат такие голоса! Они цепляются за таких, как ты! Они втянут тебя в свою пучину и нас за тобой! Молчи! Молчи, молчи, молчи!

— Вэй, хватит, — хрипло, но твёрдо сказал Ши Лю. Он отвёл жену в сторону, в самую дальнюю часть каюты. Они прошептались несколько минут, и Сянгу уловила лишь обрывки: «…видела что-то…», «…как её бабка…», «…проклятие это…», «…нужно быть осторожнее…». Мать то и дело вскидывала голову, смотря на дочь полными немого ужаса глазами, словно видя в ней не ребёнка, а носителя чумы.

С того вечера атмосфера в семье изменилась окончательно и бесповоротно. Страх перед тем, что видели и чувствовали все, но о чём молчали, теперь обрёл имя и лицо. Лицо их младшей дочери. К ней стали относиться с опасливой, отстранённой осторожностью, как к хрупкому сосуду с ядом, который нельзя разбить, но и держать близко к сердцу нельзя. Её дар, её проклятие, стало негласным секретом семьи Ши, тяжким грехом, лежащим на всех. Его старались не замечать, как не замечают прокажённого на краю деревни, но его присутствие витало в воздухе, отравляя каждую трапезу, каждый тихий вечер, каждое слово. Даже Цзянь, её верный союзник, теперь смотрел на неё с некоторой опаской, хотя и пытался это скрыть.

Прошло ещё три года. Три года молчания, наблюдений и растущего одиночества среди своих же. Сянгу исполнилось десять. Она была худой, но крепкой девочкой, закалённой трудом и лишениями, с чёрными, как смоль, густыми волосами, заплетёнными в тугие, практичные косы, и большими тёмными глазами, в которых затаилась глубокая, недетская серьёзность и печаль. Она научилась жить со своими тенями, выработала свои правила. Научилась отличать безобидных, погружённых в себя призраков от опасных, заряженных болью или злобой. Научилась иногда, очень тихо, в безлюдных местах, мысленно отвечать на их беззвучные вопросы, посылать им крохи утешения — образ спокойного моря, тёплого солнца. Она узнала, что некоторые ищут покоя, а некоторые — мести, но сами уже ничего не могут сделать, лишь навевать дурные сны и чувство тревоги на живых. Она не могла дать ни того, ни другого по-настоящему, но сам факт, что их кто-то видит и слышит, казалось, приносил некоторым облегчение. Они становились бледнее, тише, и однажды просто исчезали, растворяясь в воздухе, словно их и не было. Эти редкие моменты давали Сянгу странное, горькое удовлетворение.

Но мир живых, как оказалось, был куда суровее, безжалостнее и непредсказуемее мира теней. Призраки были постоянны, их эмоции — просты и предсказуемы. Живые же были полны противоречий, их поступки диктовались не только страхом и тоской, но и жадностью, гордостью, глупостью.

И беда, когда пришла, пришла не в образе шторма или болезни — с этим они умели бороться, это было частью жизни. Она пришла в образе чего-то более обыденного и оттого более страшного и неотвратимого. Налоги. И долги.

Ши Лю, отчаявшись получить хоть какой-то улов за два подряд неурожайных года, взял в долг у ростовщика с берега, человека по имени Го. Нужны были деньги, чтобы починить джонку после очередного тайфуна, сломавшего мачту, и купить новые, крепкие сети. Он надеялся, что удача повернётся лицом. Но удача отвернулась окончательно. Рыба, как будто сговорившись, ушла из привычных мест. Говорили, её спугнули пушки португальских и британских кораблей, всё чаще появлявшихся у побережья и проводивших свои странные манёвры. Говорили, изменились течения. Говорили, это кара богов за грехи. Долг рос, как ядовитая плесень на влажном дереве, пожирая все крохи надежды.