Артем Понасенко – ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И (страница 2)

Сянгу росла, впитывая эту реальность, как губка впитывает солёную воду — незаметно, но неотвратимо, так, что соль эта проникала в самую сердцевину костей. Она видела, как отец возвращается после дней изнурительного труда с пустыми сетями, его спина сгорблена не от улова, а от безысходности. Видела, как сборщик налогов с берега, толстый мужчина в поношенной, но всё ещё отличающей его от них одежде чиновника низшего ранга, с брезгливой миной ступал на их палубу (нарушая свой же закон, но кому какое дело?) и забирал последнюю медную монету и лучшую из пойманных рыб — если она была. Она видела, как мать часами, при тусклом свете масляной лампы, штопала продырявленные штормами паруса, а её пальцы, покрытые язвами от солёной воды и грубого пенькового каната, ловко сновали иглой, вплетая в ткань не только нить, но и тихое, бесконечное отчаяние. Отчаяние, которое никогда не выплёскивалось наружу, а копилось, как вода в трюме, которую нужно было постоянно вычерпывать, чтобы не утонуть.

И на фоне этого серого, тяжёлого мира живых существовал другой мир — мир теней. Для Сянгу он был не менее, а может, и более реален.

Они были частью пейзажа, как чайки или облака, но обитали в ином измерении. Одни — бледные, едва заметные, словно стёртые временем и водой, почти сливающиеся с туманом над водой. Другие — яркие, пугающе подробные, с лицами, искажёнными последним ужасом, с ранами, из которых всё ещё сочилась призрачная, фосфоресцирующая кровь. Они цеплялись за места своей гибели: за коварные подводные рифы, за мысы, где течения сталкивались, создавая смертельные водовороты, за остовы затонувших кораблей, которые Сянгу видела как туманные, колеблющиеся очертания на дне, похожие на скелеты гигантских рыб. Некоторые просто плыли по течению, уносимые невидимыми реками в океане вечности, без цели, без памяти, лишь с глухим остаточным чувством потерянности.

С годами Сянгу научилась не просто видеть, а чувствовать их. От «старых» теней веяло холодным покоем забвения. От «новых» — исходила волна невысказанной тоски, незавершённых дел, невыплаканных слёз, которая заставляла её собственное сердце сжиматься в комок. Она инстинктивно избегала мест скопления таких призраков — от них становилось физически плохо, начинала болеть голова, подступала тошнота.

А были… «другие». Не люди. Нечто большее, тёмное и древнее, поселившееся в глубине. Они редко показывались, предпочитая тёмные, бездонные впадины или заросшие тиной обломки старых судов. Но когда их силуэт мелькал в толще воды — огромный, неясный, сотканный из чёрного тумана и чего-то ещё, более плотного, — рыба уходила с этого места, вода чернела, словно вбирая в себя весь свет, и даже волны начинали струиться как-то иначе, неохотно, с ленцой. При их появлении Сянгу охватывал леденящий холод, не имеющий отношения к температуре воздуха, — холод абсолютной, бесчеловечной пустоты и голода. Эти существа не были печальны. Они были… пусты. И в этой пустоте таилась бесконечная, ненасытная жадность.

Однажды, когда их джонка, спасаясь от преследования патрульной лодки (отца заподозрили в уклонении от налогов), проходила недалеко от скалистого, негостеприимного островка, известного как «Мельница душ», Сянгу увидела целое скопление теней. Их было десятки, если не сотни. Они толпились на узкой полоске берега, поднимались по скалам, простирая полупрозрачные руки к проходящим мимо лодкам. Их беззвучный хор был почти осязаем — тихий, назойливый гул отчаяния, похожий на жужжание мух над падалью. Это были души тех, чьи корабли разбились о коварные рифы, окружавшие остров. Они ждали спасения, которое никогда не придёт, ждали, чтобы их тела нашли и предали земле, но тела их давно стали пищей для рыб и крабов.

Сянгу, стоя на носу и помогая отцу следить за течением, невольно сделала шаг назад, наткнувшись на твёрдую спину Ши Лю, который в это время чинил порванную сеть.

— Что ты уставилась, словно привидение увидела? — буркнул он, не поднимая глаз от сложного узла. Голос его был хриплым от усталости и постоянного курения дешёвого табака.

— Там… на берегу. Их много, — прошептала она, не в силах отвести взгляд от этой жуткой толпы. — Они машут нам. Зовут.

Отец резко поднял голову, посмотрел на пустой, залитый беспощадным полуденным солнцем берег, где не было ничего, кроме чёрных скал и белой пены прибоя. Затем он медленно, пристально, пронзительно взглянул на дочь. Его лицо, обветренное и жёсткое, как дублёная в морской соли кожа, стало совершенно непроницаемым, маской из камня.

— Ничего там нет, — отрезал он, и в его голосе прозвучала сталь, не оставляющая места для возражений. — Это место с дурной славой. Течения коварные, скалы близко. Рыбы здесь мало, только дурак станет здесь ловить. Вот и всё, что нужно знать.

Но в его глазах, на миг, промелькнуло нечто, заставившее Сянгу замолчать и похолодеть внутри. Не страх, как у матери, а скорее… тяжёлое, выстраданное знание. И горечь. И предостережение. Она внезапно с абсолютной ясностью поняла, что отец не просто успокаивает её. Он знает. Знает или догадывается о её даре. И это знание — тяжкий груз, который он несёт молча, как несёт ответственность за семью. Говорить об этом было нельзя. Никогда. Потому что такие вещи, будучи произнесёнными вслух, приобретают силу и привлекают внимание — и живых, и мёртвых. А внимание в их мире было всегда опасным.

Её единственным утешением, островком понимания в море молчания, был брат Цзянь, старше её на четыре года. Он был практичным, сильным, с руками, уже привыкшими к тяжёлой работе, и умом, который рвался за горизонт. Он мечтал не просто о собственной лодке, а о большом, крепком судне, способном выходить в открытое море, где рыба была крупнее и где не было назойливых сборщиков налогов. Он мечтал о том дне, когда сможет купить матери настоящие шёлковые туфли — абсурдная, сладкая, невозможная мечта, ведь женщинам танка на берегу появляться запрещалось, а уж тем более щеголять в шёлке. Он не видел теней, но, в отличие от родителей, он верил Сянгу. Не потому что понимал, а потому что доверял ей. Для него её рассказы были странными, но очаровательными сказками, тайной, которой они делились.

Иногда по ночам, когда родители спали тяжёлым сном измождённых людей, а сквозь щели в палубе пробивался лунный свет, превращая трюм в таинственную пещеру, они шептались под одним рваным, пропахшим дымом и рыбой одеялом.

— И что он делает сегодня, этот твой призрак-рыбак? — спрашивал Цзянь, указывая подбородком в сторону кормы, где Сянгу уже несколько дней видела высокого худого мужчину в остроконечной плетёной шляпе, который вечно стоял, опершись на борт, и смотрел на свою сеть, расстилавшуюся призрачным покрывалом по воде.

— Стоит и смотрит, — так же шёпотом отвечала Сянгу. — Сеть порвана в трёх местах. Он пытается её починить, берёт призрачную иглу, но у него не получается, пальцы проходят сквозь всё. Он очень расстроен. Кажется, он даже плачет, но слёз нет.

— Скажи ему, что сеть уже сгнила и её съели черви, — практично, по-хозяйски советовал Цзянь. — Зачем ему она? Пусть идёт дальше, ищет свою семью или что там ещё.

— Он не слышит меня. Они почти никогда не слышат. Они только… есть. Иногда они смотрят, иногда повторяют свои последние действия. А этот… он, кажется, даже не понимает, что мёртв. Он просто хочет починить сеть, чтобы завтра выйти в море и прокормить детей.

— Странно, — вздыхал Цзянь, и в его голосе звучало не детское любопытство, а почти взрослая усталость. — Ладно, хватит о грустном. Спи. Завтра на рассвете отец хочет проверить ловушки для крабов у мыса Чёрного камня. Говорят, там в этом году их много.

Мыс Чёрного камня. Сянгу невольно сжалась под одеялом. Это место знали все рыбаки в округе. Там были отличные, защищённые от сильных течения бухточки, где любили селиться крупные крабы. Но ходили туда с опаской. Место имело дурную славу. Слишком много лодок там потеряли якоря, слишком много сетей оказалось порвано о невидимые подводные камни, а два рыбака, отправившиеся туда в одиночку, так и не вернулись. Старики шептались, что мыс стережёт злой дух, морской демон, обиженный на людей. Сянгу знала, что это не просто дух. Там жила одна из «других». Большая, тёмная, похожая на спутанный клубок чёрных водорослей с множеством щупалец, но в то же время имевшая в своих очертаниях что-то уродливо-человеческое — подобие головы, нечто вроде плеч. Она ненавидела, когда лодки приближались слишком близко к её владениям, к подводной пещере у основания мыса, где, как чувствовала Сянгу, лежало что-то важное для этого существа — может, его собственное тело, а может, сокровище с какого-то затонувшего корабля.

На следующее утро, когда их джонка, ведомая опытной рукой Ши Лю, скользила к мысу в предрассветном тумане, Сянгу почувствовала знакомый, леденящий душу холод, исходящий не от воздуха, а из самой воды. Вода вокруг, обычно зелёно-голубая, потемнела, стала цвета мокрого свинца, хотя глубина здесь была небольшой. Она стояла рядом с отцом, помогая ему сбрасывать за борт бамбуковые ловушки-корзины, и её руки дрожали.

— Папа, не здесь, — тихо, но настойчиво сказала она, глядя на воду, где уже начинала видеться смутная, колеблющаяся тень на дне. — Она злится. Она не хочет, чтобы мы здесь рыскали.