Артем Понасенко – ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И (страница 1)
Артем Понасенко
ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (Книга 1). Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И
Артем Понасенко
ДОГОВОР С КРАСНЫМ ДРАКОНОМ
Цикл: Хроники Вдовы Чжэн И
Часть I: ПРОКЛЯТЫЙ ДАР (1775-1801)
Глава 1. Тени в волнах
Вода не была для неё стихией. Вода была всем. Она была колыбелью и пищей, путём и преградой, домом и могилой. Она входила в сознание Сянгу с первым вздохом, когда солёные брызги с волн, подхваченные яростным ветром, брызнули на её личико новорождённого, заставив сморщиться и издать тот первый крик, что потонул в ропоте прибоя.
С самого первого крика, подхваченного солёным ветром Южно-Китайского моря, Сянгу дышала не воздухом, а испарениями влаги, смешанными с запахом гниющей рыбы, выброшенными водорослями и едким дымом от печек на соседних лодках. Этот запах был её первым воспоминанием и её вечным спутником. Он пропитывал одежду, кожу, волосы, проникал в сны. Это был запах жизни её народа, танка, «людей в лодках» — запах выживания на самой грани, на стыке двух миров, ни одному из которых они не принадлежали до конца.
Её мир имел жёсткие границы: нос, корма, скрипучий борт, и снова нос. Три циновки из спрессованного тростника, горшок для нужд, очаг из обмазанной глиной железной чаши — вот и вся вселенная семьи Ши на их джонке «Утренняя чайка», которой уже лет пятьдесят, если не больше. Эта лодка была всем: и крепостью, и тюрьмой, и кормилицей. Каждая доска на её палубе, прогнувшаяся от бесчисленных шагов, каждый след от каната на леерах были частью семейной истории. Здесь родился её отец, Ши Лю. Здесь же умерли его родители, завернутые в циновки и спущенные в вечно жадные волны. Здесь родилась она и её братья. Здесь, вероятно, и закончится их род, растворившись в солёной пучине, как и сотни других родов танка.
Пространство было столь тесным, что незнание языка тела друг друга было немыслимо. Сянгу с младенчества училась считывать настроение отца по тому, как он перебирает пальцами высохшую леску; понимала степень усталости матери, Вэй, по звуку, с которым та опускала тяжёлый чугунный котел на очаг; угадывала тайные мысли старшего брата Цзяня по тому, как он слишком старательно чистил весло, избегая встречных взглядов. Их жизнь была сплетена воедино, как волокна пенькового каната — жёстко, прочно, неразрывно. И эта связанность была одновременно и опорой, и бременем. Нельзя было укрыться, нельзя было побыть одному, нельзя было иметь тайну.
Но у Сянгу была тайна. Большая, страшная, чуждая этому миру шумной суеты, рыбьей чешуи и вечного страха перед завтрашним днём.
*
Сянгу было пять лет, когда она впервые поняла, что видит то, чего не видят другие.
Это случилось в сезон тайфунов, когда само море, казалось, сходит с ума от бессильной ярости, пытаясь стряхнуть со своей спины жалких, назойливых букашек — человеческие лодки. Небо потемнело за час, превратившись из лазурного в свинцово-серое, а потом в чёрное, как чернила каракатицы. Воздух стал густым, тяжёлым, им было трудно дышать. Давление падало, отчего в ушах стоял звон, а в висках пульсировала тупая боль. Ветер завывал в снастях, и сотни лодок народа танка, скученных в защищённой бухте у берегов Гуандуна, метались на якорях, словно испуганные животные, бьющиеся о прутья невидимой клетки. Грохот волн, бьющих в борта, крики людей, пытающихся перекричать бурю, скрип растяжек, лязг якорных цепей — всё это слилось в оглушительную какофонию конца света.
Отец, Ши Лю, и старший брат, Ши Цзянь, сражались с парусом, пытаясь укрепить его дополнительными верёвками. Их лица, обычно скучные и усталые, теперь были искажены сосредоточенным усилием и страхом. Каждый знал историю о целом семействе, чью лодку перевернуло и разбило о скалы в такую же ночь десять лет назад. Их призраки, как говорили старики, до сих пор воют в шторм, пытаясь предупредить живых. Мать, Вэй, прижимала к груди младшего, трёхлетнего Ши Тао, который плакал, испуганный грохотом и всеобщей паникой. Лицо Вэй было жёлтым от страха, но руки её держали сына с железной, почти болезненной силой — сила отчаяния, последний оплот перед хаосом.
Сянгу сидела под узким навесом из бамбуковых циновок, прикрывавшим часть палубы от дождя, и смотрела, как волны закидывают на борт пену. Её не столько пугал шторм, сколько завораживал. В этой ярости была какая-то пугающая красота, первобытная мощь, перед которой меркли все человеческие страхи. И тогда она увидела их.
Сначала это были просто сгустки тумана, поднимающиеся из кипящей воды, странные завихрения в брызгах пены. Но затем туман начал обретать форму. Человеческую. Процесс был жутким: бесформенная масса вдруг вытягивалась, уплотнялась, проявляя контуры головы, плеч, рук. Вот мужчина с длинной косой, обмотанной вокруг шеи, его рот был открыт в беззвучном крике, глаза выпучены от ужаса последнего вдоха. Вот женщина, прижимающая к пустой, прозрачной груди свёрток, из которого тянулись такие же прозрачные, крошечные ручонки. Вот старик, чьё тело было переломано в неестественных местах — нога вывернута назад, спина согнута под немыслимым углом. Он качался на волнах, как обломок мачты, и его беззубый рот что-то беззвучно шептал.
Они не приближались к лодкам, но и не отдалялись. Они просто были там, в самой гуще разбушевавшейся стихии, часть её ярости и её скорби. Они не пытались спастись, не звали на помощь. Они просто… присутствовали. И от этого присутствия становилось не по себе. Сянгу почувствовала не страх, а острую, режущую жалость. Им было холодно. Не холодом воды, а каким-то иным, внутренним холодом пустоты. Им было одиноко так, как не может быть одиноко ни одному живому существу. Они хотели, чтобы их кто-то увидел. Услышал. Вспомнил.
— Мама, — тихо сказала Сянгу, не отрывая взгляда от женщины со свёртком. Ей хотелось утешить эту тётю, сказать, что с её малышом всё будет хорошо, хотя она и понимала, что это неправда. — Кто эта тётя с ребёнком? Почему она плачет?
Вэй, вся в борьбе за то, чтобы удержать ползущего из рук Ши Тао, резко обернулась. Её глаза, обычно потухшие от усталости, метнули искру раздражения и тревоги.
— Какая тётя? Никакой тёти нет. Сиди тихо и не выдумывай! В такую погоду и своих мыслей достаточно!
— Но она там, — настаивала девочка, её детский ум ещё не понимал, что некоторые вещи лучше не замечать. Она указала пальцем в самую сердцевину шторма, туда, где волны с рёвом бились о скалы невидимого с лодки рифа. — Вон там. Она зовёт кого-то… Минь… Минь…
Имя, сорвавшееся с её губ, было чужим. Но оно пришло к ней, как приходит запах грозы — внезапно и явственно, вложенное в её сознание самой этой бледной, плачущей фигурой. Это было имя то ли мужа, то ли сына, то ли того самого ребёнка в свёртке — последний крик души, отпечатавшийся в морской пене.
Мать замерла. Вся кровь, казалось, отхлынула от её лица, оставив его землисто-серым. Её глаза, обычно уставшие и потухшие, расширились от чистого, животного, нерассуждающего ужаса. Она бросила взгляд в указанном дочерью направлении, увидела лишь стену дождя, чёрную воду и белую пену, и резко, со всей силы, шлёпнула Сянгу по губам.
— Молчи! — прошипела она так громко, что даже заглушила на мгновение вой ветра. — Никогда не произноси имён, которые приходят из воды! Никогда! Это не твоё дело! Это морские черти, лу тин! Они слышат, и тогда они придут за тобой! За тобой и за нами всеми! Заткнись и не смотри туда!
Боль от удара была острой и жгучей, губа тут же распухла, на языке появился вкус крови. Но страшнее была не боль, а тот первобытный ужас, что исказил лицо матери. Сянгу притихла, закусив распухшую губу, и слёзы, подступившие к глазам, были больше от обиды и непонимания, чем от физической боли. Она больше не сказала ни слова, но и не могла отвести взгляд от теней. Они продолжали свой немой танец в такт ветру, их беззвучные крики сливались с воем бури, с рёвом волн и человеческими воплями в одну жуткую, всепоглощающую симфонию гибели. И странное дело — видя ужас матери, сама Сянгу не чувствовала страха перед этими существами. Только ту огромную, всепоглощающую печаль и то щемящее одиночество, которое от них исходило.
Шторм отступил к утру, как уставший зверь, оставив после себя картину опустошения: разбитые лодки, дрейфующие обломки, оборванные сети, выброшенных на палубу медуз и мелкую рыбу. Воздух был свеж и чист, будто вымыт. И появились два новых призрака в серых, промокших насквозь одеждах кантонских рыбаков, которые теперь медленно, бесцельно кружили над местом, где их джонка разбилась о подводные камни. Сянгу видела, как они пытались дотронуться до плавающих обломков, но их прозрачные руки проходили сквозь дерево, не оставляя следа. Она сидела, прижавшись спиной к каюте, и смотрела на них, пока мать не позвала завтракать — жидкую похлёбку из остатков вчерашней рыбы и горсть недоваренного риса. Вкус крови на губах смешался со вкусом соли и тоски.
С того дня она научилась молчать. Но не видеть — не могла.
*
Народ танка, «люди в лодках», даниацзя, как их презрительно называли ханьцы с берега, жили на обочине мира империи Цин, на самой грани между водой и сушей, между жизнью и небытием. Им запрещалось селиться на суше, получать образование, сдавать экзамены на чиновничью службу и вступать в браки с «настоящими» китайцами. Их предками, согласно ханьским легендам, считали то ли диких зверей, скрещённых с людьми, то ли морских змеев, то ли тех самых полурыб-полулюдей лу тин, о которых с такой ненавистью говорила её мать. Они были недолюдьми, отверженными, чьё существование терпели лишь потому, что они делали ту грязную, опасную и необходимую работу, которую не хотели делать другие: ловили рыбу, перевозили грузы, чистили сточные канавы в портах, хоронили неопознанных утопленников. Их мир был миром постоянного унижения. Взрослые учили детей не встречаться глазами с ханьцами на берегу, отступать с дороги, кланяться низко, но не слишком, чтобы не выглядеть насмешкой. Они были тенью на ярком солнце процветающей империи.