Артем Овсепян – Хлеб и железо (страница 2)

Он погладил её по руке.

— Сонь, не я решаю. Придут — скажут. А пока... пока давай-ка ужинать. Катьку кормить. Там видно будет.

Соня вздохнула, поднялась, пошла к печи. Коля сидел, смотрел в окно. На подоконнике лежал платок — Сонин, подаренный ещё на Покров, два года назад. Она тогда стеснялась, краснела, а он надел ей на плечи и сказал: «Носи, жена. Чтоб тёплой была». Платок был простой, шерстяной, с цветочками по краю.

Коля взял его, поднёс к лицу, вдохнул запах. Пахло домом, Соней, хлебом из печи.

«Господи, — подумал он. — Не дай, чтоб разлучили».

Глава 2. Трое

Наутро Коля ушёл с Петром и Митькой на рыбалку. Вернее, рыба была предлогом — надо было поговорить. Сойтись где-нибудь, чтоб бабы не мешали, и обмозговать, что делать дальше.

Сели на берегу речки, тонкие удочки воткнули в песок. Вода тёмная, тихая, только круги от рыбы расходятся.

Петя развалился на траве, жуёт травинку. Ему двадцать семь, на два года старше Коли, но дурной, как парнишка. Любил выпить, любил девок, любил языком почесать. Бабы на него косились, мужики крутили у виска, но Петя не обижался — отходчивый был. Сейчас он подмигнул, приподнялся на локте, готовясь травить очередную байку.

— Слышали, мужики? В овине вчерась...

— Опять ты за своё, — перебил Митя, не поднимая глаз от удочки. Митя был ровесник Коле, двадцать пять, но выглядел старше. Серьёзный, степенный, в церковь ходил каждое воскресенье, с бабами не гулял, водку пил редко и мало. За это его уважали, но побаивались — больно правильный. Сейчас он сидел, подобрав под себя ноги, и леска в его руках не дрожала — ни капли.

Петя обиженно поджал губы, бросил травинку в воду.

— А что сразу «за своё»? Я ж интересно рассказываю. Живая картина. — Он привстал, сел, обхватив колени. — К Фёкле, значит, мужик чужой ночью ломился, пока её старый на базар уехал. А она — дверь не открыла. Ну, думаете, зря? А он полез через плетень, да в крапиву и свалился. И орёт, и крапивой жжётся, а встать не может — ногу, видать, подвернул. Утром Фёкла вышла, а он в крапиве сидит, весь зелёный, и мычит. Чуть не помер со смеху!

Коля захохотал. Представил, как чужой мужик в крапиве корчится, и так ему смешно стало, что аж слёзы выступили. Он вытер лицо ладонью, всё ещё смеясь.

— А кто мужик-то? — спросил он, утираясь.

— Да Кузьма с того конца! У него баба толстая, страшная, вот он и шляется. А Фёкла — она баба видная, хоть и старая. — Петя мечтательно закатил глаза.

Митя, не оборачиваясь, поправил леску. Сказал спокойно, не повышая голоса:

— Будет вам, сороки. Грех.

— А чего грех? — Петя приподнялся на локте, глянул на Митю хитро. — Если по любви — это не грех. Это, говорят, даже богоугодно. Продолжение рода и всё такое.

Митя глянул на него строго, но в глазах мелькнула усмешка — редкость для него.

— Ты, Петро, язык бы придержал. Попу расскажи про «продолжение рода». Он тебе быстро объяснит, где любовь, а где блуд.

— Эх вы, скучные, — Петя махнул рукой, повалился на спину, закинул руки за голову. — Коля, хоть ты скажи. Неужто тебе ни одна баба, кроме Соньки, не нравится?

Коля улыбнулся, покачал головой.

— А что я скажу? Мне моя Соня милей всех Фёкл с Кузьмами. Я и глядеть ни на кого не хочу.

Петя присвистнул.

— Влюблённый, как кот на сметану. Погоди, женитьба — она по первости сладкая, а потом — оковы. Баба, она знаешь, что такое? Это кандалы на всю жизнь.

— Так ты бы и не женился, — сказал Митя, не поворачивая головы. — Чего тогда о девках думаешь?

— А я и не женюсь! — гордо заявил Петя, приподнимаясь. — Я вольный казак. Хочу — с одной, хочу — с другой. А жена — она одна, и до гроба.

Коля покачал головой.

— Дурак ты, Петро. Одна — она лучше, чем десять. Десять — они каждая своё тянет, а одна — она вся твоя. И ты её.

Петя задумался, потом сплюнул в сторону.

— Ну вас. Философы. Лучше скажите: слыхали про войну?

Митя кивнул.

— Слыхали.

— И чего делать будем?

Коля молчал, глядя на поплавок. Тот чуть дрогнул, ушёл под воду, но он не дёрнул. Дал рыбе поклевать, подумать, что всё в порядке.

— А чего тут делать? — сказал он наконец, всё ещё глядя на воду. — Придут — пойдём.

— «Пойдём»! — передразнил Петя, сел, упёр руки в колени. — Ты знаешь, куда идти-то? Говорят, этот Бонапарт пол-Европы завоевал. У него войско — туча. А мы? Нас с трёх дворов одного возьмут. И что мы сделаем?

Митя нахмурился, повернулся к нему.

— А ты не хочешь защищать, что ли? Родину, веру, царя?

Петя замялся. Почесал затылок, потупился.

— Ну... хочу, конечно. Только... — он поднял глаза, и в них вдруг мелькнул страх, тот самый, не показной, — страшно же. Там стреляют, убивают. А я жить хочу.

— Все хотят, — тихо сказал Коля. И тут же дёрнул удочку — леска натянулась, поплавок ушёл под воду. — А ну, держись!

Рыбина билась на крючке, серебристая, тяжёлая. Петя подскочил, заорал, Митя полез с сачком. Втроём вытащили — щука здоровая, чуть не с полпуда.

— Во даёт! — восхитился Петя, облизываясь. — Вот это уха будет!

Коля держал рыбину, смотрел на неё — и на душе стало легко и весело. Война войной, а рыба — она всегда рыба. И уха — всегда уха.

— Пошли к нам, — сказал он друзьям. — Соня уху сварит. Катьку порадуем.

Петя уже подхватил щуку на палку, взвалил на плечо. Митя собирал удочки, неторопливо, старательно, каждую леску провернул, каждый крючок убрал.

— А давай, — сказал Петя, шагая через траву. — А я там Соньке расскажу, как ты на рыбалке всё время молчишь и вздыхаешь. Пусть знает, какой у неё муж романтичный.

Коля толкнул его в плечо. Петя пошатнулся, чуть не уронил щуку, и они оба засмеялись.

Митя шёл сзади, покачивая головой, но в усмешку его уже никто не видел.

Они пошли через поле, по тёплой траве, неся щуку на палке, и Петя горланил какую-то солдатскую песню, хотя солдатом ещё не был.

Глава 3. Рекрутчина

Рекрутчина пришла через две недели.

Утром, на заре, в деревню въехала телега. На телеге — становой пристав, писарь и два унтера с нашивками. Остановились у правления, и унтер ударил в колокол — раз, другой, третий. Звук поплыл над избами, над огородами, над ещё не убранными полями.

Мужики потянулись кто в чём — кто в исподнем, кто накинув зипун, кто крестясь на ходу. Бабы бежали следом, хватали мужей за руки, за рукава, голосили. Коля шёл, и сердце колотилось где-то в горле, тяжёлое, горячее. Рядом Соня бежала, бледная, губы сжаты в нитку, только глаза огромные, мокрые. Катю оставили на соседку — нечего ребёнку на такое глядеть.

Становой пристав, толстый, красномордый, с усами, как у таракана, в фуражке набекрень, стоял на крыльце правления, ногу на лавку поставил. Писарь, тощий и с козлиной бородкой, развернул бумагу, кашлянул и начал читать тонким голосом:

— Высочайшим указом государя императора Александра Павловича, в связи с военными действиями против французского императора Наполеона Бонапарта, повелевается произвести набор рекрутов...

Толпа загудела. Мужики крестились, бабы заголосили, дети заплакали. Пристав гаркнул:

— Цыц! Слушать, когда власть говорит!

Писарь продолжил:

— С Трофимовки... — он сделал паузу, обвёл толпу глазами, — по разнарядке — три человека. Список прилагается.

— Три! — ахнули в толпе. — Господи, три!

Коля сжал кулаки. Соня рядом икнула и прижалась к нему.

— Список зачитываю, — объявил писарь. — Бронников Матвей Сидорович!