Артем Овсепян – Хлеб и железо (страница 1)
Артем Овсепян
Хлеб и железо
Роман в трёх частях
Посвящение
Всем, кто брал в руки хлеб после боя и не мог есть.
Всем, кто спасал, а не убивал.
Пете, Мите, французу с голубыми глазами и Жану, который поделился хлебом.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: БАРАБАННЫЙ БОЙ
Год 1805-й от Рождества Христова
Деревня Трофимовка, Смоленская губерния
Глава 1. Крыша
— Тятька! Тятька, гляди, я колосок нашла!
Коля глянул вниз, с крыши, и сердце у него перевернулось. Дочка стояла внизу, задрав голову, и сжимала в кулачке тощий колосок. Трёх лет всего, а уже хозяйка — в поле полезла, пока мать не видит.
— Катька, а ну не балуй! — крикнул он весело. — Упадёшь в крапиву, будешь потом реветь, как корова на привязи!
Катя засмеялась, затопала босыми пятками по тёплой траве. Коля улыбнулся и снова взялся за топор.
Крыша у избы текла. Старая уже, отец ещё ставил, а теперь вон — гниль пошла. Надо новую рубить, да лес нынче дорог. Коля строгал доску, и щепки летели вниз, кружились на солнце, падали в лопухи. Руки у него были большие, тёмные от загара, в мозолях — каждая мозоль своё место знала. Такими руками ложку вырезать, такими — соху держать, такими — и жену обнимать, да чтоб не больно было.
Солнце припекало. Конец августа, бабье лето на носу, а работы — не переделать.
— Николай! — донеслось с соседнего двора.
Коля покосился. Тётка Фёкла стояла у плетня, подбоченившись, и глядела на него, как коршун на цыплёнка.
— Чего тебе, тётя Фёкла? — крикнул он, не прекращая строгать.
— Ты чего это на моей меже накосил? Я вчерась глянула — трава-то почитай вся твоя! А ну, признавайся!
Коля вздохнул, отложил топор, присел на край крыши, свесил ноги. Фёкла была бабой бойкой, язык у неё — как помело. С ней лучше не ссориться, а шуткой отделаться.
— Так ветер, тётя Фёкла, — сказал он серьёзно. — Ветер колосья носит. Я тут кошу, а ветер возьми да и перекинь с твоего на моё. Я и не рад, а что поделаешь?
Фёкла аж поперхнулась.
— Ветер?! Да ты, парень, с ума спятил! Какой ветер?
— Обыкновенный. — Коля подмигнул. — Западный. Сам государь сказывал, что ветер с запада дует, стало быть, от француза. А француз, он хитрый, тётя Фёкла. Он и траву может украсть, и колосья унести. Ты на него серчай, не на меня.
Фёкла открыла рот, закрыла, снова открыла. Соседки за плетнями захихикали. Из соседней избы высунулся мужик, глянул и сплюнул.
— Ох, Колька, язык у тебя... — Фёкла махнула рукой, но уже без злобы. — С тобой свяжешься — сам святым станешь, пока слушаешь.
— Так я ж для тебя стараюсь, тётя Фёкла. Чтоб тебе веселей жилось.
Фёкла ушла, ворча, что «молодёжь нынче совсем без стыда», но Коля знал — не сердится. На него вообще трудно было сердиться.
Он снова взялся за топор, и тут снизу донеслось:
— Тятька!
Катя стояла прямо под крышей, тянула ручки вверх.
— Тятька, спускайся! Я есть хочу!
— А мамка где?
— Мамка... — Катя задумалась, сморщила нос. — Мамка плачет.
Коля насторожился.
— Чего плачет?
— Не знаю. Дядя приходил, бумагу приносил. Мамка читала и плакала.
Коля спрыгнул с крыши, подхватил дочку на руки. Катя была лёгонькая, тёплая, пахла молоком и травой. Он чмокнул её в макушку.
— Пойдём, разберёмся.
Соня сидела на лавке у окна. В руках у неё был лист бумаги — казённый, с сургучной печатью. Коля такие видел редко — в деревне грамоте не все разумели, а Соня умела, отец научил, дьячком был.
Он опустил Катю на пол, подошёл, положил руку на Сонино плечо. Она вздрогнула, подняла глаза. Глаза у Сони были светлые, серые, как вода в ручье, а сейчас красные, заплаканные.
— Чего случилось, Соня?
Она протянула ему бумагу.
— Коля... война.
Он взял лист, повертел, посмотрел на печать. Буквы прыгали перед глазами — читал он плохо, по складам.
— Тут что пишут?
Соня встала, прижалась к нему, уткнулась лицом в грудь. Голос у неё дрожал.
— Пишут, что Бонапарт, французский император, на нас идёт. Государь наш, Александр Павлович, войско собирает. И велено... велено рекрутов собирать. С трёх дворов по одному.
Коля обнял её, прижал к себе. Сонины плечи тряслись. Катя подошла, дёрнула мать за подол.
— Мам, не плачь. Мам, гляди, колосок!
Соня наклонилась, погладила дочку по голове, вытерла слёзы.
— Иди, Катенька, поиграй.
Катя убежала в сени. Коля сел на лавку, посадил Соню рядом. Молчали долго.
— С трёх дворов по одному, — повторил он. — У нас тут дворов-то... Матвей, Кузьма, я, дядя Гриша... Значит, кого-то заберут.
— Коля... — Соня сжала его руку. — А если тебя?
Он не ответил. В окно было видно поле, золотое, почти поспевшее. Скоро жать, скоро хлеб убирать. А потом зима, печь топить, Катьку на салазках катать. А потом весна... Он представил, что всего этого может не быть. Что он будет где-то там, за тридевять земель, с ружьём в руках, против какого-то Бонапарта.
— Сонь, а чего этот Бонапарт? — спросил он тихо. — Чего ему надо?
— Говорят, всю Европу покорил. Теперь на нас прёт. Говорят, злой, как чёрт, и войско у него — тьма тьмущая.
Коля покачал головой.
— А у нас государь — молодой, красивый, говорят, сам воевать пойдёт. В газетах писали, что он за веру и отечество. — Соня помолчала. — Мужики на сходке гудели. Одни боятся, другие, наоборот, рвутся. Григорий Петрович, сын его, Пашка, кричал, что Париж покажет.
Коля усмехнулся.
— Пашка... Он и до своей риги дорогу не всегда находит, а туда же — Париж.
Соня посмотрела на него с надеждой.
— Значит, не пойдёшь?