Артем Овсепян – Хлеб и железо (страница 3)

Матвей, мужик лет сорока, плотный, с бородой лопатой, охнул, схватился за сердце. Баба его — Марфа — как взвоет, как кинется к нему, повисла на шее: «Матвеюшка, родимый, на кого ж ты нас!» Матвей стоял белый, как мел, и только гладил её по голове дрожащей рукой.

— Козлов Пётр Ильич!

Петя стоял рядом с Колей. Когда назвали его имя, он вздрогнул, будто его ударили. Побелел так, что веснушки стали видны, как медные пятаки. Но улыбнулся — криво, через силу:

— Ну, вот и сходил на рыбалку, братцы... Вот тебе и Европа...

Он оглянулся, ища глазами кого-то в толпе. Мать его, старуха маленькая, вся в чёрном, пробилась сквозь народ, повисла на нём, запричитала: «Петенька, сыночек, кровиночка моя!» Петя обнял её, а сам смотрел куда-то поверх голов, и губы у него тряслись.

— Дальше, — крикнул пристав.

Писарь прокашлялся:

— Ипатьев Николай Алексеевич.

Коля выдохнул — словно его тоже ударили. Соня рядом охнула, ноги подкосились, она осела бы на землю, если б он не подхватил.

— Соня, Соня, тихо, тихо, — зашептал он, прижимая её к себе. — Соня, не надо, не плачь, люди глядят...

Она билась у него на груди, рыдала, не слышала ничего. А потом вдруг затихла, подняла на него мокрые глаза и сказала тихо, но твёрдо:

— Ты вернись, Коля. Ты слышишь? Ты вернись. Я без тебя не могу.

Он хотел ответить, но в горле застрял ком. Только кивнул.

— Ипатьев! — крикнул писарь. — Подойди расписаться, не задерживай!

Коля осторожно отдал Соню подоспевшей соседке, шагнул к телеге. Взял перо, макнул в чернильницу, расписался — коряво, как умел. Буквы прыгали перед глазами.

— Через три дня быть в волости, — буркнул унтер, глядя куда-то мимо него. — С собой — смену белья, сухарей на неделю, ложку, кружку. Всё казённое получите на месте. Жён не брать. Детей не брать. Идти налегке.

Коля кивнул. Отошёл.

И тут позади раздался голос — спокойный, ровный, чуть хрипловатый:

— А меня?

Все обернулись.

Митя стоял в толпе, сложив руки на груди, и смотрел прямо на писаря. Лицо у него было каменное, только желваки ходили под скулами.

Писарь заглянул в список, поводил пальцем.

— А ты кто таков?

— Митя. Дмитрий... — Он запнулся, будто фамилию припомнить не мог. — Ложкин мы.

— Ложкин? — Писарь снова заглянул в бумагу. — Нет тут Ложкина.

В толпе зашептались. Митя шагнул вперёд.

— Как это нет? Я с трёх дворов. Я на сходке был. Меня ставили.

Пристав нахмурился:

— Эй, ты, не лезь! Сказано — трое, значит, трое. Иди, откуда пришёл.

Митя не сдвинулся с места. Он стоял, высокий, худой, в домотканой рубахе, с крестом на груди, и смотрел на пристава так, что тот заёрзал.

— Я пойду, — сказал Митя тихо. — Я сам пойду.

Толпа ахнула. Петя даже рот открыл. Коля шагнул к нему:

— Ты чего, Мить? Очумел?

Митя обернулся к нему. Глаза у Мити были светлые, спокойные, как у человека, который всё давно решил.

— Коль, я один. Мать два года как померла. Бабы нет, детей нет. Никого. А у тебя — Соня, Катька. Ты им нужен. И Петька... у него мать старая, отец хворый. — Он помолчал. — Кому-то идти надо. Так пусть я.

— Митька, — Петя подскочил, схватил его за рукав. — Ты дурак, что ли? Не лезь! Это ж война!

— Знаю, — сказал Митя. — Потому и лезу.

Он высвободил руку, подошёл к телеге.

— Пиши, — сказал он писарю. — Дмитрий Ложкин. Двадцати пяти лет. Грамоты не разумею, но молитвы знаю.

Писарь растерянно глянул на пристава. Пристав крякнул, почесал затылок.

— Ну... доброволец, значит? — Он усмехнулся. — Чудной ты, парень. Ладно, пиши, коли охота. Государю лишние солдаты не помешают.

Митя расписался — поставил крестик, потому что писать не умел.

Он обернулся к Коле и Пете. Подошёл, положил руки им на плечи.

— Ну что, братцы? Значит, втроём и пойдём. Как на рыбалку.

У Коли защипало в глазах. Он обнял Митю, прижал к себе.

— Дурак ты, Митька. Дурак... спасибо.

Митя похлопал его по спине.

— Не за что, Коль. Не за что.

Толпа расходилась медленно. Бабы голосили, мужики курили и сплёвывали. Соня стояла, прижимая платок к лицу, и смотрела на Колю. А Коля смотрел на Митю и думал: «Господи, как же мы без него? Он же самый правильный из нас. Он же совесть наша».

Три дня.

Три дня до ухода.

Вечером собрались у Коли. Сидели за столом, молчали. Соня металась у печи, то ставила, то снимала, то плакала, то крестилась на образа в углу. На столе стояла картошка в мундире, солёные огурцы, хлеб — свежий, душистый, только из печи.

— Ну, чего мы, как на похоронах? — сказал Петя хрипло. Голос у него сел, пропал куда-то весёлость. — Давайте хоть выпьем на дорожку.

Достал из-за пазухи бутыль — ещё с утра припас, зная, что вечером пригодится. Разлил по кружкам мутную жидкость.

— За нас, — сказал он. — Чтоб вернуться.

Выпили. Коля занюхал хлебом, хрустнула корочка на зубах.

— Петь, а ты чего такой кислый? — спросил он, стараясь говорить легко. — Ты ж хотел Европу посмотреть. Девок французских...

Петя усмехнулся, но усмешка вышла кривая.

— Хотел. А теперь не хочу. Дома хочу. — Он помолчал. — Мать вон ревёт. Отец молчит, только в окно глядит. А я иду... и не знаю, увижу ли их ещё.

Митя молчал, перебирал чётки. Губы его шевелились — молился.

— Мить, — позвал Коля. — А ты чего молчишь?

Митя поднял глаза.

— А что говорить? Всё уже сказано. Бог дал, Бог взял. Будь что будет.

— Страшно тебе? — спросил Петя.

Митя подумал.