Артем Мартынов – Камикороши - Убийца богов (страница 4)

Люди приехали издалека. Это было видно по одежде, по акцентам, по тому, как они смотрели на храм в центре города — высокий, с многоярусной крышей, покрытой тёмной черепицей, с красными лакированными столбами и фонарями, которые ещё не зажгли, но уже развесили — сотнями, гроздьями, по всем карнизам и перилам. К вечеру это будет выглядеть как небо, перевёрнутое вниз головой.

— Вот это, — сказал Сифу, останавливаясь рядом, — я понимаю. Вот ради этого стоит быть лучшим бойцом в стране. Чтобы всё это было для тебя.

Ченху уже шёл вперёд.

Очередь на запись начиналась у боковых ворот храма и уходила вдоль стены достаточно далеко, чтобы понять: желающих много, и половина из них выглядит так, будто действительно умеет драться. Ченху встал в конец. Сифу встал рядом — само собой, без обсуждения, как будто это было естественным продолжением пути от гор до города.

— Смотри, — сказал Сифу негромко, наклонившись чуть в сторону.

Ченху посмотрел.

В середине очереди стоял мужчина — высокий, с той особенной неподвижностью, которая бывает у людей, научившихся ждать без нетерпения. Широкие плечи, лицо со шрамом через левую скулу, руки — спокойные, опущенные вдоль тела, как руки человека, которому не нужно держаться за оружие, чтобы чувствовать себя в безопасности. Он ни на кого не смотрел. Просто стоял.

— Мо, — сказал Сифу, и в голосе его появилось что-то, чего раньше не было. Что-то похожее на уважение, хотя он явно предпочёл бы назвать это иначе. — Слышал о нём?

— Слышал, — сказал Ченху.

— Тогда ты понимаешь. — Сифу помолчал. — Не обижайся, но даже тебе с ним будет непросто. А может, и вовсе ловить нечего. Он из тех, о ком не рассказывают истории, потому что те, кто с ним дрался, не очень любят об этом вспоминать.

Ченху ничего не ответил. Он смотрел на Мо с той же спокойной внимательностью, с которой смотрел на всё, что требовало оценки. Мо почувствовал взгляд — не сразу, но почувствовал. Повернул голову. Их взгляды встретились на секунду, без выражения, без вызова — просто двое, отметившие существование друг друга. Потом Мо отвернулся.

Очередь двигалась.

Когда они подошли к столу, за которым сидел сотрудник с кистью и длинным свитком, Сифу расправил плечи с видом человека, наконец получившего подходящую аудиторию.

— Оружие? — спросил сотрудник, не поднимая глаз.

— Меч, — сказал Сифу. — Два меча, если позволите. Хотя я в принципе могу и с тремя, просто третий держать неудобно, у меня рук только две, хотя некоторые говорят, что я дерусь как будто их больше. Нагината — да, приходилось. Копьё — разумеется. Нож для ближнего боя, это само собой. Лук — со ста шагов в монету, хотите верьте, хотите нет. Цепь с грузом — это отдельная история, там был один случай в портовом городе, я потом расскажу. Боевой веер — только если совсем уж ничего другого нет, но и с ним справлюсь.

Сотрудник писал, не меняя выражения лица, с видом человека, которого уже ничем нельзя удивить.

Ченху смотрел на это и думал, что в Сифу есть что-то неожиданно честное. Он не врал — он просто перечислял всё, что когда-либо слышал, с той непринуждённой уверенностью, с которой дети называют блюда из меню, никогда их не пробовав. Это была не ложь. Это было что-то другое — почти искусство.

— Следующий, — сказал сотрудник.

Ченху подошёл.

— Оружие?

— Рукопашный бой.

Тишина длилась ровно столько, сколько нужно, чтобы она стала заметной. Потом кто-то в очереди засмеялся — негромко, но достаточно, чтобы другие подхватили. Сотрудник поднял глаза — первый раз за всё время — и посмотрел на Ченху с тем выражением, с которым смотрят на человека, который пришёл на состязание лодочников и сказал, что плавает руками.

— Это турнир мечников, — сказал сотрудник. — Лучших бойцов страны. С оружием. Я не могу записать человека с голыми руками. Таковы правила.

Ченху огляделся. Взгляд его прошёлся по очереди, по торговым рядам, по старику, стоявшему у края площади и смотревшему на происходящее с тем безмятежным вниманием, с каким смотрят на чужие дела люди, которым торопиться некуда. В руках у старика была трость — простая, деревянная, отполированная годами до тёплого блеска. Ченху подошёл к нему, достал монету и протянул. Старик посмотрел на монету. Посмотрел на Ченху. Отдал трость без единого слова — с таким видом, как будто именно этого и ждал всё утро.

Ченху вернулся к столу и положил трость перед сотрудником.

— Трость, — сказал он. — Дополнительное оружие. Теперь обязаны записать.

Смех стал громче. Сотрудник смотрел на трость. На Ченху. Снова на трость. Потом обмакнул кисть.

— Самоубийца, — сказал он, почти с уважением, и написал имя.

Сифу стоял рядом и смотрел на происходящее с выражением человека, который видит что-то одновременно безумное и восхитительное, и ещё не решил, что перевешивает.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я вот думал, что самое странное сегодня — это упавший в обморок бог в кустах. Но нет. — Он покачал головой. — Ты пришёл на турнир лучших мечников страны с тростью старика и голыми руками, и я даже не знаю, завидовать этому или молиться за тебя.

Ченху убрал трость под руку.

— Лучше молись, — сказал он и пошёл вперёд.

Бойцов собрали на широкой площади перед храмом.

Их было много — несколько сотен, и каждый нёс в себе ту особенную тишину, которая бывает у людей, привыкших к тому, что их тело является инструментом, а не просто оболочкой. Разные лица, разное оружие, разные школы — но одно общее: взгляды, которые при встрече с чужим взглядом не отводились сразу, а задерживались ровно на столько, чтобы измерить. Это был язык, которого не преподают, — его усваивают за годы тренировок и редких, дорогостоящих ошибок.

Ченху стоял среди них и слушал.

Распорядитель турнира — невысокий, сухой, с голосом, привыкшим к большим пространствам — объявлял правила с той методичной точностью, с какой опытный человек делает то, что делал много раз и намерен сделать правильно ещё раз. Четыре состязания. Рукопашный бой, бой на мечах, метание копья, стрельба из лука. Очки за каждое состязание суммируются. По итогам четырёх туров определяются финалисты с наибольшим числом очков, и только они встретятся в итоговом поединке. Победитель один.

Сифу стоял рядом с Ченху, плечо в плечо, и слушал с видом человека, который в целом уже всё знает, но из уважения к процессу не перебивает.

— Ты хоть каким-то оружием владеешь? — спросил он негромко, пока распорядитель перечислял порядок жеребьёвки. — Кроме кулаков и трости вдовы?

— Охотник, — сказал Ченху.

Сифу помолчал секунду.

— Охотник, — повторил он медленно, как повторяют слово, которое нужно примерить к ситуации. — То есть лук и копьё — куда ни шло. Это понятно. По кулакам я видел, что ты умеешь. Но меч. Ченху, это турнир мечников. Там будут люди, которые с мечом родились — ну, почти. Которые с семи лет делают одно движение по двести раз в день. Ты понимаешь, что по мечу у тебя будет ноль очков? Ноль. А финал решают очки. Значит, по трём другим состязаниям тебе нужно взять столько, сколько они берут за четыре. — Он сделал паузу. — Это я тебе как знаток говорю. Не как соперник. Как человек, которому не всё равно на честный финал.

— Ты опять рассуждаешь вслух, — сказал Ченху.

— Это моя особенность, — согласился Сифу без тени смущения. — Зато я немного всем умею. Понемногу, но всем. Меч — хорошо. Лук — достаточно хорошо. Копьё — прилично. Рукопашный — сам видел. Я набираю везде. Равномерно, стабильно, без провалов. Вот это называется стратегия. — Он выдержал паузу с видом человека, ожидающего благодарности. — Потому я и уверен в своей победе. Не потому что я в чём-то один лучший. А потому что я везде достаточно хорош, чтобы сложить из этого победу.

Ченху не отвечал.

— Ты не согласен, — констатировал Сифу.

— Я думаю о другом.

— О чём?

Ченху не ответил. Он думал о том, что первое состязание — рукопашный бой — его. Это он знал спокойно, без бравады, просто как охотник знает, что определённый след принадлежит определённому зверю. Годы в горах, тело, ставшее оружием без всяких украшений — это его земля. Лук и копьё — охотник. Тоже его, хотя и в меньшей мере. Меч — пустота. Там очков не будет. Значит, по остальным трём нужно взять всё, что можно взять. Всё и немного больше.

Распорядитель закончил и сделал шаг назад.

Площадь замерла.

Ченху почувствовал это раньше, чем понял почему — то особенное изменение в воздухе, которое случается, когда пространство готовится принять что-то большее, чем люди. Как меняется воздух перед грозой, только без влажности и без холода. Просто — давление. Присутствие.

Первым вышел Бог Лев.

Распорядитель объявил его полным именем и титулом — бог всего сущего, света и солнца, первый из пантеона — и голос у распорядителя при этом изменился, стал чуть выше и чуть торжественнее, как меняется голос у человека, который произносит слова, имеющие вес сами по себе, вне зависимости от того, как их произносят.

Он появился в истинном облике — и площадь, несколько секунд назад наполненная разговорами и движением, стала тихой так резко, как будто кто-то накрыл её сверху чем-то плотным. Тело — как у огромного пса или льва, граница между этими двумя существами стёрта, словно природа не сумела выбрать и взяла от обоих по самому значительному. Грива была огнём — настоящим, живым, не похожим на тот огонь, что горит в очагах и жаровнях, а на тот, что горит в самом начале всего, когда ещё нет ни дыма, ни пепла, только само горение. Из гривы росли крылья — огненные, развёрнутые, занимавшие столько пространства, что несколько ближних бойцов невольно сделали шаг назад. Когти — длинные, загнутые, каждый как короткий меч. На голове — рога оленя, но не живого дерева, а старой кости, выбеленной временем и солнцем. Клыки — как у зверя, жившего до того, как в мире появились имена для вещей.