Артем Мартынов – Камикороши - Убийца богов (страница 6)

Он проводил мёртвых. Праведников — к покою. Остальных — туда, куда следует. И защищал души на пути, потому что демоны охотились и на мёртвых, нападая на только что покинувшие тело души до того, как Цилинь успевал их забрать. Это была его война, тихая и бесконечная.

Боги продолжали занимать свои места, и Сифу продолжал говорить — негромко, на ухо, с той неостановимой точностью пулемёта, от которой Ченху за эти два дня уже почти перестал отмахиваться.

— Странно, что Гориллы нет, — сказал Сифу, когда малые боги начали появляться уже без особого церемониала, занимая места на краях помоста. — Бог кузнечного дела всё-таки. Мечи, копья, доспехи — всё это его рук дело. На турнире лучших мечников страны логично было бы иметь того, кто мечи делает. Но его нет.

— Может, не позвали, — сказал Ченху.

— Может. А вот Быка я ещё могу понять почему не позвали. — Сифу чуть понизил голос, как понижают голос, когда говорят о вещах, которые лучше не говорить слишком громко. — Бык — властитель подземного мира. По идее — союзник всем, кто борется с демонами. Демонов же надо куда-то запирать, вот он и держит их в своём аду. Только ходят слухи, что в последнее время он их не просто держит. Он их использует. Нанял демонов в надзиратели — чтобы те помогали ему удерживать грешников. Понимаешь, что это значит?

— Значит, он даёт демонам власть там, где их раньше держали в цепях.

— Именно, — сказал Сифу, и в голосе его на секунду исчезла обычная лёгкость. — А Цилинь вот здесь, рядом. Он защищает души праведников, когда забирает их из мира живых. Потому что демоны нападают не только на живых — они нападают и на мёртвых, сразу после смерти, пока душа ещё не под защитой. Цилинь — между двумя мирами, и он знает, что Бык сотрудничает с его врагами. Каково ему с этим жить? Вот потому Быка и не позвали — не хватало ещё, чтобы эти двое встретились здесь.

Ченху молчал. Он думал о том, что мир богов был не проще мира людей, просто масштаб у него другой. Когда все боги заняли свои места, Бог Лев встал. Площадь снова замерла — быстро и полностью, как замирает пламя свечи в закрытой комнате, когда кончается воздух. Лев смотрел на бойцов долго. Не изучающе — он не изучал, он видел. Есть разница между тем, кто смотрит и собирает информацию, и тем, кто смотрит и уже знает. У Льва был второй взгляд.

— Вы пришли сюда из разных мест и по разным причинам, — сказал он. Голос был человеческим по форме и нечеловеческим по сути — как будто за ним стояло нечто большее, чем просто звук. — Некоторые — за славой. Некоторые — за силой. Некоторые — за тем, чего сами ещё не назвали. Мы не спрашиваем о причинах. Мы смотрим на результат.

Пауза.

— Турнир начат, — сказал Лев. — Сегодня — празднества и пир. Завтра — состязания.

Он сел. Площадь выдохнула. Сифу повернулся к Ченху с видом человека, у которого накопилось много мыслей и он наконец получил возможность их высказать, но Ченху его опередил.

— Не сейчас, — сказал он.

Сифу закрыл рот. Открыл снова.

— Я просто хотел сказать, что богиня Полумесяца смотрела именно на тебя, а не на меня, хотя я тоже дрался и, между прочим, мечом, что объективно эффектнее, и это несправедливо, и я хотел бы это зафиксировать.

— Зафиксировал, — сказал Ченху.

Он смотрел на помост, где боги переговаривались между собой — тихо, на своём языке, который люди слышали как отдалённый гул, как ветер в горах перед рассветом. Смотрел на Льва, сидящего прямо и неподвижно, как скала, которая была скалой ещё до того, как появились горы. Смотрел на Лиса, который так и не посмотрел в его сторону второй раз.

И думал о том, что начался не только турнир.

Начался путь. Тот самый, к которому он шёл всю жизнь — через горы, через годы, через чужие слухи и одинокие ночи в заброшенной хижине в горах. Путь, в конце которого был не трон и не слава. Был демон с девятью хвостами и чёрной чешуёй, и запах горящего дерева, и мать, державшая его руку слишком крепко в последние несколько секунд, когда ещё была жива.

Он сжал кулак. Завтра начинались состязания.

Глава 2 Отрекись и стань богом

Костры в городе горели до самого рассвета.

Не те костры, что жгут от холода или нужды — праздничные, жирные, с искрами, улетающими в ночное небо как маленькие души, не знающие куда торопиться. Вокруг них сидели люди — горожане, торговцы, бойцы, паломники, пришедшие издалека только ради того, чтобы своими глазами увидеть, как смертный становится богом. Запах жареного мяса и сладкого рисового вина мешался с дымом и ночной влажностью, и весь этот город дышал одним дыханием — возбуждённым, хмельным, немного безрассудным, как дышат люди, позволившие себе на одну ночь забыть о завтрашнем дне.

Сифу забыть не собирался. Он помнил о завтрашнем дне очень хорошо — и именно поэтому тянулся к чаше с саке с той решительностью, с которой тянутся к вещам, которые собираются сделать прямо сейчас, пока никто не остановил.

Ченху остановил.

— Убери, — сказал он коротко, не глядя на Сифу — он смотрел на огонь.

— Это праздник, — возразил Сифу с интонацией человека, озвучивающего очевидную истину. — Люди празднуют. Боги празднуют. Даже вон тот пёс у забора, судя по виду, тоже празднует.

— Завтра бой.

— Завтра бой, — согласился Сифу, — но сегодня ночь. Между ними есть разница, которую ты, кажется, принципиально отказываешься замечать.

Ченху наконец посмотрел на него. Не долго — ровно столько, сколько нужно, чтобы человек понял, что его услышали и решение уже принято. Сифу подержал чашу ещё секунду. Поставил. Демонстративно отодвинул от себя. Потом придвинул обратно на половину расстояния — компромисс, на который он был готов пойти, и не дальше.

Старик сидел по другую сторону костра.

Ченху заметил его не сразу — тот появился тихо, как появляются люди, привыкшие существовать на краю чужого внимания, не претендуя на центр. Лицо — глубоко изрезанное временем, как кора старого дерева, которое пережило несколько поколений людей, живших под ним. Глаза — живые, с той особенной яркостью, которая иногда остаётся у очень старых людей как последнее, чего возраст не может отнять. Вокруг него постепенно собирались — сначала дети, потом взрослые, потом бойцы, которые пришли послушать просто потому что огонь и голос старика создавали вместе что-то, от чего не хотелось уходить.

Старик говорил о демонах.

Не о том, как они выглядят — об этом все и так знали достаточно, кто по слухам, кто по собственному горю. Он говорил о том, откуда они берутся. И это было не то, чему учат в храмах.

В начале всего, говорил старик, не было ничего дурного. Была жажда — но не порок, а просто желание пить, когда горло пересохло. Была страсть — но не одержимость, а просто тепло рядом с тем, кого любишь. Было веселье — но не безумие, а просто смех у костра после долгого дня. Всё это было чистым. Всё это было правильным. Но правильные вещи — самые уязвимые, потому что их легко согнуть, не сломав, изменить, не уничтожив. Желание пить по праздникам стало желанием пить всегда. Тепло рядом с любимым стало одержимостью, преследованием, тюрьмой без решёток. Смех превратился в жестокость, которая тоже смеётся, только иначе. Любовь стала страстью. Страсть — пороком. Порок — тьмой. И из этой тьмы, из этого медленного, почти незаметного искажения того, что было хорошим, — из неё и вышли демоны. Не извне. Изнутри.

Сифу слушал с тем выражением, которое появляется у людей, услышавших что-то неудобное и ещё не решивших, как с этим обращаться.

— Выходит, — сказал он негромко, скорее себе, чем старику, — демоны это мы сами. Только хуже.

— Демоны питаются тем, что мы производим, — сказал старик, не повышая голоса, но так, что его услышали все вокруг. — Страхом. Ненавистью. Болью. Отчаянием. Они не просто существуют рядом с людьми — они нуждаются в людях. Как огонь нуждается в дереве. Боги питаются верой и поклонением — светлыми вещами, которые труднее производить. Одна молитва весит меньше, чем один крик в ночи. Десять добрых мыслей не перевесят одного настоящего страха. Демонам проще. Всегда было проще. И поэтому их больше, и поэтому они сильнее, чем должны были бы быть.

Кто-то в толпе — мужчина с грубым лицом, из тех, кого жизнь научила не доверять красивым словам, — усмехнулся и сказал громко, чтобы слышали соседи:

— Богу Льву легко жертвовать. Он бог солнца — солнце даёт ему силу каждый день без остановки. Чему он покровительствует, то его и кормит. Пусть попробует пожертвовать, когда нечем.

Старик не рассердился. Он долго смотрел в толпу — искал того, кто это сказал, нашёл, посмотрел на него спокойно и без осуждения, только внимательно, как смотрят на человека, в котором только что увидели что-то важное.

— Вот от таких мыслей, — сказал он тихо, — души становятся слабыми. Не потому что мысль неверная. А потому что она удобная. Удобная мысль — это мысль, которая позволяет ничего не делать. Зачем жертвовать, если у того, кто жертвует, всё равно больше? Зачем верить, если боги и так справятся? Зачем бороться, если исход предрешён? — Он помолчал. — Демоны не вселяют страх в тех, кто уже боится. Они вселяют его в тех, кто только начинает сомневаться. Вот с чего начинается их работа.

Мужчина замолчал. Не потому что согласился — просто не нашёл, что ответить. Иногда молчание выглядит одинаково.