Артем Мартынов – Камикороши - Убийца богов (страница 5)

Он превратился в человека.

Не плавно, не постепенно — просто был одним, и стал другим. Человек с львиной головой, в одеяниях цвета раскалённого золота, сел на главный трон в центре помоста так, как садятся те, для кого любое место, где они находятся, становится главным по одному лишь факту их присутствия.

— Вот это, — выдохнул Сифу еле слышно, — называется явиться.

Следом объявили Бога Лиса.

— Покровитель луны, — сказал Сифу негромко, на ухо Ченху, пока белая фигура занимала своё место подле Льва. — Ещё ходят слухи, что он покровительствует ворам и разбойникам. Потому что ночь — его время, а ночью, как известно, приличные люди спят. Те же, кто не спит, — разные бывают причины.

Лис был белым, с тремя хвостами, двигавшимися с той медленной, почти усыпляющей плавностью, с какой движется дым над водой в безветренный день. Он превратился в человека с лисьей головой и занял место рядом со Львом. Взгляд его прошёлся по толпе — быстро, без задержки — и Ченху успел заметить, что взгляд этот на секунду зацепился за него и Сифу и прошёл дальше с таким совершенным безразличием, как будто только что не было никаких кустов, никакой крови, никаких духов.

— Неблагодарный, — сказал Сифу тихо и с чувством. — Мы его, значит, спасли, а он смотрит как на прохожих. Может, зря спасали?

Потом вышла сестра Лиса.

Распорядитель объявил её — богиня Полумесяца — и она появилась в истинном облике: лисья голова с серебристым мехом, три хвоста чуть светлее, чем у брата, тело в одеяниях цвета ночного неба с серебряной нитью по краям. Она превратилась в женщину с лисьей головой, и Сифу рядом с Ченху чуть качнулся вперёд.

— Хороша, — сказал он с искренним восхищением. — Жаль, конечно, голова лисья. Хотя если подумать... в темноте-то всё равно...

Богиня подняла взгляд.

Не на толпу. На Ченху и Сифу.

— Приветствую вас, — сказала она, и голос её был достаточно громким, чтобы площадь услышала. — Тех, кто помог моему брату в час его слабости. Благодарю вас за вашу доблесть.

Тишина, наступившая после этих слов, была другого качества, чем та, что бывает при появлении Льва. Та была — благоговение. Эта была — любопытство, острое и мгновенное, когда сотни взглядов одновременно развернулись и нашли двух человек в толпе.

Сифу выпрямился. На лице его появилось выражение глубокого удовлетворения — такое бывает у людей, получивших именно то, на что рассчитывали, и даже немного больше.

Ченху не пошевелился. Стоял, как стоял, — спокойный, с тростью под рукой, с лицом, на котором не было ничего, кроме той привычной внимательной тишины.

Далее вышли четыре бога-элементала.

Феникс — бог огня. Он не шёл, он появлялся в каждой точке пространства сразу, как появляется пламя: не из одного места, а везде одновременно. Оперение — красное, переходящее в золото, переходящее в белое у основания крыльев, с лёгким маревом жара вокруг каждого пера. Хвост волочился за ним по помосту и не оставлял следов — только лёгкое дрожание воздуха.

Черепаха — бог воды — вышел неторопливо, и в неторопливости этой было достоинство, не нуждающееся в скорости. Две головы — брат и сестра, жизнь и смерть, — смотрели в разные стороны с тем ровным спокойствием, с которым смотрят те, кто видели достаточно, чтобы уже ничему не удивляться. Панцирь был обвит змеем — безмолвным, недвижимым, как будто заснувшим намертво — и из панциря росло дерево: тонкое, живое, с ветвями, уходящими вверх. Над деревом стояла радуга — маленькая, почти игрушечная — и не исчезала. Черепаха превратился в человека с одной головой и разными глазами: левый — цвета тёмной воды, правый — цвета молодой листвы.

Олень — бог земли — ступал тяжело и уверенно, и под каждым шагом камень помоста, казалось, становился чуть тверже. Копыта — каменные, пятерные, с прожилками кварца. Рога — деревянные ветви сакуры, с настоящими цветами, которые не осыпались и не вяли, и лепестки которых, тем не менее, медленно падали при каждом шаге — розовые, тихие, оседавшие на камне и исчезавшие прежде, чем долетали до земли.

Бог Воздуха явился последним из четырёх — белый змееподобный дракон, длинный, с гривой зелёного цвета, двигавшийся по воздуху так, как движется река: без усилий, по своей собственной логике, не признающей препятствий. Дыхание его превращалось в облака — не сразу, а чуть погодя, как будто воздух некоторое время думал, прежде чем согласиться стать чем-то видимым.

— Это, — сказал Сифу, провожая взглядом последнего из элементалов, — первый эшелон. Самые сильные. Те, кто отвечает за само устройство мира. Дальше пойдут боги рангом поменьше — те, кто отвечает уже не за стихии, а за жизнь людей. Охота, война, смерть, торговля. Это уже другой разговор.

Ченху слушал. Смотрел. И думал о том, что начался не только турнир.

Боги выходили один за другим, и площадь каждый раз замирала — не из страха, а из того особенного оцепенения, которое случается, когда человек видит нечто, выходящее за пределы его повседневного опыта, и разум на долю секунды останавливается, не зная, в какую категорию это поместить.

Объявили Бога Тигра.

Бог войны появился не так, как появлялись другие. Те выходили — он возникал, как возникает гром после молнии: молния уже была, и ты уже знал, что гром придёт, но когда он приходил, всё равно вздрагивал. Четыре глаза — два обычных, два над ними, чуть меньше, с расширенными зрачками, видящими то, что первая пара упускает. Бычьи рога, загнутые вперёд, с потемневшими от времени концами. Когти — увеличенные, каждый длиной с короткий нож, с той характерной изношенностью по внутренней стороне, которая бывает у инструментов, использовавшихся по назначению очень долго. Хвост заканчивался не мягко, а остро — как копьё, как напоминание о том, что у Бога Тигра нет ни одной части тела, которая не была бы оружием.

Перед превращением он поднял голову и издал звук.

Это был рык. Но называть его просто рыком было всё равно что называть грозу просто дождём. Он прошёл сквозь площадь не снаружи, а изнутри — как будто звук родился не в пасти бога, а в грудине каждого стоявшего там человека, и тело на мгновение забыло, что оно не на поле боя. Несколько бойцов в передних рядах непроизвольно взялись за рукояти мечей. Потом отпустили. Потом, кажется, почувствовали неловкость за этот жест.

Тигр превратился в человека в военных доспехах — чёрных, без украшений, с тигриной мордой над воротом. Он обвёл взглядом площадь — медленно, с тем спокойным вниманием, с каким опытный полководец смотрит на войско перед началом похода, — и сказал:

— Приветствую лучших бойцов страны.

Голос был ровный. Почти тихий. Это было страшнее рыка.

— Раньше его когти были в крови врагов постоянно, — сказал Сифу на ухо Ченху, пока Тигр занимал своё место. — Войны сейчас редкость, вот он и сидит без настоящего дела. Смотри на него — он скучает. Бог войны, которому не с кем воевать. Это, наверное, особый вид пытки.

Ченху смотрел на Тигра и думал, что Сифу, при всей своей болтовне, иногда замечает верные вещи.

— И ещё странно, — продолжал Сифу с видом человека, которому пришла в голову мысль, и он намерен её додумать вслух, — что его сюда позвали вторым эшелоном. Тут половина участников — военные, люди войны. Казалось бы, его праздник. А его — после элементалов. Странная расстановка.

Объявили Бога Волка.

Бог охоты вышел иначе, чем Тигр, — не с грохотом, а с тишиной, которая сама по себе была громче любого звука. Четыре уха, стоящие прямо, поворачивающиеся независимо друг от друга, как улавливающие что-то, недоступное остальным. Четыре глаза — два передних, смотрящих прямо, два боковых, видящих то, что сбоку и сзади одновременно. Четыре ноздри, раздувающиеся медленно и ритмично. Два хвоста, двигавшихся не синхронно, а в разном ритме, как будто у каждого было своё мнение о происходящем. Мех — серый, почти сливающийся с воздухом по краям, так что граница между богом и пространством вокруг него была неотчётлива.

— Всё парное, — сказал Сифу тихо. — Два хвоста, четыре глаза, четыре уха, четыре ноздри. Чтобы лучше видеть, лучше слышать, лучше чуять. Это охотник. Идеальный охотник.

Ченху смотрел на Волка с тем особенным вниманием, с каким смотришь на существо, с которым у тебя есть что-то общее. Не родство — просто одинаковый способ существовать в мире. Терпение. Точность. Отсутствие лишнего движения.

— Говорят, — добавил Сифу, — он умеет становиться невидимым. И скорость у него такая, что глаз не успевает. А иногда его видят с шестью ногами — две дополнительные дают ему разгон, которого не достичь четырьмя. Я думаю, это легенда. Хотя с богами никогда не знаешь.

Потом вышел Цилинь.

Ченху видел изображения Цилиня — на свитках, на стенах храмов, на деревянных амулетах, которые носят люди, боящиеся за своих умерших. Но изображения не передавали главного: Цилинь был тихим. Не спокойным — именно тихим, как бывает тихим пространство после того, как из него ушло что-то тёмное. Тело — как у оленя, но с чешуёй дракона по хребту и бокам, переливающейся зелёным и золотым в зависимости от угла зрения. Копыта не касались камня помоста — он шёл на ладонь выше поверхности, и под каждым его шагом ничего не ломалось, не сминалось, даже трава, если бы она там росла, не согнулась бы. Рог — одиночный, прямой, белый, с лёгким свечением, которое не слепило, а просто было. Глаза — тёмные, без дна, смотрящие на мир с тем выражением, которое трудно описать иначе, чем: этот видел смерть столько раз, что она перестала быть для него событием, и стала — работой.