Артем Мартынов – Камикороши - Убийца богов (страница 16)

Тигр молчал секунду. Потом ответил:

— Во-первых — вы не боги. Он против богов, не против вас. Во-вторых — демоны не такое братство, каким кажется. Они не защищают друг друга из верности. Они защищают друг друга из выгоды. Уберите выгоду — и братство исчезнет. В-третьих — у него есть собственные интересы. И вы можете их использовать.

— И что же мы можем предложить демону? — спросил Ченху.

Внутри него что-то сжалось — тихо, почти незаметно. Путь мести начинался с того, что придётся торговаться. С демоном. Предлагать ему что-то, что он захочет получить. Это не было тем, каким Ченху представлял себе этот путь — но путь редко бывает таким, каким его представляешь, прежде чем выходишь на него.

— Свободу, — сказал Тигр.

— Я не намерен освобождать демонов, — ответил Ченху. — Я хочу убить одного из них.

— Ты не дослушал, — сказал Тигр. — Как воин ты искусен. Но нетерпелив. — Пауза. — Предложить свободу — и дать её — это разные вещи.

Сифу медленно повернул голову к Тигру.

— Ты предлагаешь обмануть первого демона, — произнёс он. — Мастера лжи. Того, кто, по всей видимости, изобрёл обман задолго до того, как у людей появились слова для него. Вот это план.

— Чтобы он поверил, что вы способны дать ему свободу, — продолжил Тигр, не обращая внимания на интонацию Сифу, — нужно показать ему доказательство. Что-то, чего нельзя подделать.

— Например? — спросил Сифу.

Тигр запустил руку в сумку на боку. Движение было простым, обыденным — таким, каким достают что-нибудь давно припасённое, не спеша и без театральности. Он протянул Ченху ключ.

Ченху взял его. Ключ был тяжёлый — не так, как бывает тяжёл металл, а как бывает тяжело что-то, в чём заключено слишком много смысла для своего размера. Тёмный, с гравировкой, которую не сразу можно было разобрать — не буквы, не знаки, а что-то среднее, язык до языков.

— Откуда он у тебя? — спросил Сифу.

— Это я заточил демона в ту темницу, — сказал Тигр. — Ключей два. Один у Быка. Один был у меня. — Он посмотрел на Ченху. — Теперь у тебя.

Ченху держал ключ в руке и смотрел на него. В голове у него не было ни благодарности, ни воодушевления. Было только ясное, холодное понимание того, что этот предмет в его ладони — это либо начало пути, либо его конец раньше времени. И что разница между этими двумя исходами зависит от того, насколько умно он распорядится тем, что держит.

За лесом, где-то очень далеко, ударил гром. Сухой, короткий — не предвестник дождя, просто звук, как будто небо прочистило горло перед тем, что скажет дальше.

Тигр поднял руку.

Не как жест — как действие. Разница между этими двумя вещами такая же, как между человеком, который замахивается, и человеком, который бьёт: одно читается заранее, второе просто происходит. Пальцы его вытянулись, потом медленно изогнулись — и рука на глазах перестала быть рукой. Кожа разошлась, как расходится ткань по старому шву, и под ней обнаружилась лапа: четыре когтя, каждый длиной с короткий меч, тёмные у основания и почти прозрачные у кончиков, как лёд на краю зимней лужи.

Тигр вонзил когти в воздух.

Ченху видел, как дерут когтями дерево, как дерут когтями землю. Но воздух — воздух не должен рваться. Тем не менее он разорвался — с тихим звуком, похожим на то, как лопается натянутый шёлк, и в разрыве открылось что-то тёмное, мерцающее по краям холодным светом, как угли, которые уже не горят, но ещё не остыли. Портал был ростом с двух людей и шириной примерно в столько же — достаточно большой, чтобы войти не пригибаясь, недостаточно большой, чтобы это выглядело приглашением.

— Эти врата, — произнёс Тигр, убирая когти обратно в форму руки с тем же спокойствием, с каким убирают в ножны оружие после демонстрации, — выведут вас на противоположный берег озера. К порогу царства мёртвых. Дальше я вас не поведу.

— Почему? — спросил Мо. Не с вызовом. Просто спросил.

— Потому что если Лев узнает, что я лично провёл вас в подземный мир — это уже не помощь в тени. Это открытое нарушение его воли. — Тигр помолчал. — Я готов нарушать его волю. Но не готов делать это у него на виду раньше времени.

Сифу кивнул с видом человека, который неожиданно для себя нашёл это объяснение вполне разумным.

— Ещё одно, — добавил Тигр. — Темницу первого демона найдёте сами. Но где именно она расположена внутри — узнайте у старухи.

— У той самой, которую нужно как-то обойти? — уточнил Сифу.

— У той самой.

Сифу посмотрел на Ченху. Ченху уже смотрел на портал.

Он шагнул первым — не потому что хотел показать что-то троим стоящим за спиной, а просто потому что остановиться перед порталом было бы таким же бессмысленным, как остановиться перед рекой, которую всё равно придётся переходить. Мо вошёл следом. Сифу — последним, успев обернуться и сказать Тигру что-то, что Ченху уже не расслышал.

Портал закрылся за ними беззвучно.

Потом была темнота — но не долго. Темнота сменилась светом, и свет этот был не тем, к которому привыкаешь за жизнь. Не солнечным, не лунным, не огненным. Он шёл отовсюду и ниоткуда одновременно — ровный, серый, безжалостно нейтральный, как свет в то время суток, когда уже не ночь и ещё не утро, и мир стоит в той паузе, которая не принадлежит ни тому, ни другому.

Они стояли на берегу.

Берег был каменистым — плоские серые камни, пригнанные друг к другу так плотно, словно их укладывали намеренно, хотя, скорее всего, их просто так отполировало время. Под ногами не было ни песка, ни земли, ни травы. Только камень и тот особый холод, который бывает не от мороза, а от отсутствия жизни, — когда воздух чист настолько, что в нём нечем дышать, и лёгкие делают своё дело, но что-то при этом не так.

Впереди было озеро.

Ченху смотрел на него и думал, что за всю жизнь в горах видел много воды — реки, стремительные и мутные весной, прозрачные и безжалостно холодные осенью, горные озёра, поверхность которых была такой неподвижной, что казалось, будто она вырезана из стекла. Но это было другое. Это озеро было тёмным — не потому что в нём была тёмная вода, а потому что в нём не было отражения. Ни неба, ни берега, ни их троих. Поверхность поглощала всё, что на неё смотрело, и не возвращала ничего. Оно было без края — уходило в ту серую бесконечность, где свет и отсутствие света переставали различаться, и нельзя было сказать, где кончается вода и начинается что-то ещё.

А по озеру шли люди.

По мосту — справа, деревянному, узкому, с перилами из верёвки, натянутой так слабо, что она провисала петлями почти до воды. По нему тянулась процессия — тихая, медленная, безмолвная. Люди шли без спешки и без сопротивления, опустив головы, в одеждах, которые Ченху не смог бы назвать: не рваных, не богатых, просто одеждах, ставших неважными. Грехи их были лёгкими — это чувствовалось в том, как они ступали, как мост выдерживал их вес, почти не прогибаясь.

В брод — посередине — шли другие. Здесь не было моста. Вода доходила им до пояса, до груди, иногда до горла, и они пробирались медленно, с усилием, как сквозь что-то более густое, чем вода. Лица у них были напряжены, но не от страха — от тяжести. Не от той тяжести, что давит снаружи, а от той, что несут внутри. Их было много. Они шли рядом, но каждый — в одиночестве, и никто не протягивал руку идущему рядом.

А вплавь — дальше от берега, там, куда Ченху смотрел и чувствовал, как что-то в нём инстинктивно напрягается — плыли другие. Это было не похоже на плавание. Это было похоже на борьбу с водой, в которой вода заведомо сильнее, но отступать некуда. Они барахтались, погружались, выныривали, снова погружались — и всё равно продвигались вперёд, потому что назад не было пути. Среди них мелькали силуэты, которые Ченху не стал рассматривать дольше, чем нужно: слишком длинные конечности, слишком угловатые движения, не такие, как у людей, привыкших к телу из плоти.

— Жуткие санитарные нормы, — произнёс Сифу негромко, с тем особым тоном, которым говорят, когда хотят сказать что-то настоящее, но не готовы говорить это прямо. — Украл — разрезают и собирают заново. Лгал — язык вытягивают. Предавал — сталкивают с горы ножей.

— Откуда ты знаешь? — спросил Мо.

— Я много слушал легенды у костра, — сказал Сифу. — В детстве думал — пугают. Теперь думаю — нет.

Мо смотрел на переправу. На лице у него было выражение воина, который смотрит на поле битвы до того, как на него выйти: не страх, не отвага, а то холодное, сосредоточенное внимание, которое предшествует и тому, и другому.

Ченху не смотрел на переправу. Он смотрел на воду у своих ног — туда, где озеро начиналось, где камень берега уходил под поверхность и исчезал в темноте. И думал о том, что где-то на той стороне находится то, что он ищет. Что расстояние между ним и этим — вот эта вода, которая не отражает ничего. И что пересечь её нужно так, чтобы добраться до другого берега живым.

Гром пришёл без предупреждения.

Не нарастал — просто был. Сразу, весь, оглушительный, как будто небо раскололось пополам — хотя никакого неба здесь не было, только та же серая бесконечность сверху, и гром в ней звучал иначе, чем звучит гром в мире живых: не раскатом, не эхом, а ударом — единым, коротким, после которого воздух вибрировал ещё долго, как струна, по которой ударили слишком сильно.

Потом они его увидели.