Артем Мартынов – Камикороши - Убийца богов (страница 18)

— Горы игл, — сказал Сифу. Уже без иронии. Просто констатировал.

Горы игл были там, где тропа огибала выступ скалы. Не метафора, не преувеличение — горы, сложенные из игл, каждая длиной с руку, уходящие вверх туда, куда не доставал взгляд. У подножия каждой горы — тени. Ченху не стал смотреть на то, что там происходило с тенями.

Холод пришёл внезапно.

Они спустились ниже — Ченху не заметил точного момента, когда жар сменился, — и воздух изменился. Не похолодел постепенно, а просто стал холодным, как будто кто-то перевернул страницу. Это был не зимний холод — зимний холод бывает живым, в нём есть движение, есть запах. Этот был мёртвым. Неподвижным. Таким, в котором ничто не движется, потому что движение требует тепла, а тепла здесь не было совсем.

— Вот где не горит, — сказал Сифу. Голос у него не дрожал — но Ченху слышал, что дрожать ему хочется.

— Иди быстрее, — сказал Мо.

— Я и так иду быстро. Просто ноги не слышат.

Они шли. Ченху думал о том, что холод здесь — не наказание за конкретный грех. Это наказание за пустоту. За тех, в ком при жизни не было ничего — ни тепла, ни жара, ни даже ненависти, которая хотя бы жжёт. Ледяная пустота для тех, кто сам при жизни был пустотой.

Замок они увидели раньше, чем добрались до него.

Это было неизбежно — его нельзя было не увидеть. Старуха сказала: огромный. Это слово для него не подходило — так же, как слово «большой» не подходит для описания неба. Замок занимал всё пространство уровня от стены до стены: чёрный, без окон, без украшений, без каких-либо знаков снаружи, которые говорили бы о том, что это такое. Просто камень — огромный, непрерывный, поставленный так, что сама идея обойти его была нелепой. Ворота были открыты.

— Старуха не соврала, — сказал Сифу.

— Нет, — согласился Ченху.

— Обнадёживает.

— Или нет.

Сифу посмотрел на него.

— Мог бы и промолчать.

Они вошли.

Внутри горели факелы — вдоль стен, через равные промежутки, неподвижное пламя, которое давало свет, но не давало тепла. Коридор был широким — достаточным для того, чтобы в нём разошлись несколько человек, — и высоким, и в этой высоте терялись звуки: шаги не отдавались эхом, они просто исчезали где-то вверху, в темноте между факелами. Ченху шёл первым. Прислушивался — не к звукам, а к тишине, к тому, что в ней было.

Там что-то было.

Не звук — присутствие. То ощущение, которое опытный охотник знает хорошо: когда лес молчит не потому что в нём никого нет, а потому что в нём есть кто-то, кто тоже молчит и тоже слушает.

Коридор привёл их в зал.

Зал был огромным — соразмерно всему остальному, что они видели здесь. В центре его, там, где в обычном замке стоял бы трон или алтарь, стояла клетка. Ченху остановился.

Клетка была из чего-то, что выглядело как металл, но не совсем. Прутья у неё были толщиной с руку взрослого мужчины, уходили вверх на высоту двух или трёх человеческих ростов, и между ними — Ченху присмотрелся — не было зазоров. Они были вплавлены друг в друга, спаяны так, что швов не было видно. Клетка была закрыта. Внутри неё, в темноте, в которую факелы снаружи не проникали, что-то было.

Что-то очень большое.

— Это жаба, — произнёс Сифу тихо и с таким выражением, как будто сам не был уверен, что это слово здесь уместно.

Это было не совсем жабой. Или жабой — но такой, какой жаба могла бы стать, если бы жила достаточно долго и впитала в себя достаточно всего. Тело у неё было массивным, влажно поблёскивающим в темноте, покрытым чем-то, что в другом свете, вероятно, казалось бы кожей, но здесь казалось чем-то другим. Глаза — большие, выпуклые, жёлтые с вертикальным зрачком — были открыты. Она не двигалась. Но она не спала.

Она их уже слышала.

Ченху сделал шаг к клетке. Потом ещё один. Остановился в нескольких шагах от прутьев и смотрел на то, что было внутри — прямо, без спешки, без того, что можно было бы назвать страхом, хотя что-то в основании позвоночника говорило ему, что страх был бы уместен.

За спиной у него молчали Мо и Сифу.

Жаба не двигалась. Просто смотрела — обоими глазами сразу, как смотрят существа, у которых нет необходимости выбирать направление взгляда, потому что они видят всё и сразу. Потом ноздри у неё дрогнули — медленно, с той ленивой основательностью, с которой делают что-то те, кому спешить некуда и незачем.

— Смертные, — произнесла она наконец. Голос у неё был низким, влажным, с тем особым тембром, который бывает у звука, долго пролежавшего в темноте. — Смертные. Ко мне. — Пауза. — Впервые за сотни тысяч лет.

Она не закончила — просто дала этому повиснуть в воздухе зала, как повисает запах после того, как его источник давно ушёл.

— Какие вкусные, — добавила она тише. Почти про себя. — На запах.

Сифу сделал шаг назад. Не резко — просто сделал, как делают что-то, что тело решает само, без участия разума. Мо не сделал ничего, но что-то в нём изменилось: плечи чуть подались вперёд, рука легла на рукоять — не обнажая, просто легла, как ложится рука охотника на лук, когда он ещё не решил стрелять, но уже решил быть готовым.

Ченху сделал шаг к клетке.

Жаба следила за ним обоими глазами. Что-то в её позе изменилось — не угроза, не настороженность, а что-то похожее на интерес, который давно разучился притворяться безразличием.

— Ты не боишься, — произнесла она. Утверждение, не вопрос. — Интересно. Судя по запаху — тебя переполняет совсем другое.

Она потянула воздух носом — глубоко, с видимым удовольствием, как тянут аромат из чаши с чаем перед тем, как сделать первый глоток.

— Месть, — сказала Жаба. — Чистая. Старая. Выдержанная, как лучшее вино. — Она качнулась в темноте клетки. — Ты знаешь, что месть — это одна из моих. Одна из производных зависти. Ты хотел того, что имел другой — жизнь, которую у тебя отняли, людей, которых у тебя забрали. Ты завидуешь мёртвым, смертный. Завидуешь тому, что они уже за чертой, а ты всё ещё здесь — и всё ещё не квит. — Голос её стал мягче, почти ласковым, как бывает ласков яд, когда успел раствориться в чём-то сладком. — Какой вкусный запах.

— Что нужно смертному, который пришёл ко мне? — спросила Жаба.

— Убийца богов, — сказал Ченху. — Ты единственный, кто знает где он. Говори.

Жаба смотрела на него секунду. Потом начала смеяться — медленно, как разгорается сырое дерево: сначала просто звук, потом всё больше, всё глубже, пока смех не заполнил весь зал и не начал отдаваться от стен, хотя стены здесь, казалось, не должны были ничего отдавать.

— Самоуверенный, — произнесла она наконец, отсмеявшись. — Смертный приходит к первому демону и требует. Просто требует. — Она наклонила голову. — Мало того, что ты думаешь, что демон сделает то, чего ты хочешь — ты ещё и хочешь убить бога? Что же тебе бог сделал такого, смертный?

— Я не намерен убивать бога, — сказал Ченху. — Убийцей богов можно убить и демона. Оружие такой силы берёт любого.

Жаба замолчала. Потом снова засмеялась — но уже иначе, короче, с другим оттенком.

— Тем более, — сказала она. — Зачем мне помогать тебе убить кого-то из моих?

— Из ваших, — произнёс Сифу с той интонацией, с которой произносят слово, которое давно просилось на язык. — Это громко сказано. Ваши же вас и подставляют при первой возможности. — Он сделал паузу. — Кстати, ваши собратья — вон те, что в тюремщики подались — как у них карьера? Продвигаются?

Жаба посмотрела на него. Долго. Сифу выдержал взгляд с таким видом, который говорил: я понимаю, что это было, возможно, лишним, но я не жалею.

Ченху не смотрел на Сифу. Он опустил руку в складки робы и достал ключ.

Жаба увидела его раньше, чем он успел поднять руку. Она развернулась — не постепенно, а сразу, всем телом, с той резкостью, которой не ждёшь от существа такого размера — и уставилась на ключ. В глазах её произошло что-то, что Ченху не мог бы назвать точным словом: не страх, не радость, не узнавание — всё это одновременно, смешанное в той пропорции, которая бывает только у тех, кто очень долго ждал чего-то и теперь не верит, что дождался.

— Не может быть, — произнесла она тихо. — Откуда он у вас?

— Не важно, — сказал Ченху.

— Очень важно. — Жаба подалась к прутьям — насколько позволяла клетка, насколько позволяло расстояние. — Таких ключей только два. И в зависимости от того, кто дал вам этот ключ — ясно всё остальное. Ваши намерения. Ваши союзники. Ваши враги. — Она смотрела на Ченху. — Говори кто дал.

Ченху молчал.

Жаба смотрела на него ещё мгновение. Потом — медленно, с тем особым вниманием, которое бывает у существ, умеющих слышать то, чего не слышат другие — повернула голову чуть в сторону. Прислушалась.

— Впрочем, — произнесла она, — это уже не важно. Я слышу кое-что интересное. — Пауза. — Топот. Далеко пока. Но приближается. Быстро. — Она снова посмотрела на Ченху. — Бык. И судя по тому как топает — не в добром расположении духа. — В голосе её появился новый оттенок — почти довольный, почти тёплый. — Раз не Бык дал вам ключ — значит, Тигр. Значит, вы пришли сюда против воли Льва. Значит, у вас меньше времени, чем вы думаете.

Топот был уже слышен всем. Не отдалённый гул — конкретный, ритмичный, нарастающий звук чего-то очень тяжёлого, что движется быстро и не собирается останавливаться.

Потом потолок зала рухнул.

Не весь — но достаточно. Камень лопнул сверху с грохотом, который Ченху почувствовал не ушами, а всем телом — в костях, в зубах, в основании черепа, — и в проломе появился Бог Бык.