Артем Мартынов – Камикороши - Убийца богов (страница 17)

Цилинь был меньше, чем Ченху ожидал — и больше одновременно. Тело его было похоже на тело оленя, но олень не несёт в себе такого напряжения, такой сжатой, готовой выпрямиться силы. Чешуя на боках отливала не одним цветом, а несколькими сразу — как масло на воде, как перламутр в раковине, как то, что невозможно назвать, потому что нет такого слова для вещи, которая никогда не бывает одной и той же. Грива горела. Не огнём — светом, который горячее огня: белым, почти нестерпимым, таким, от которого хочется отвести взгляд, но невозможно. Он летел над озером — низко, почти касаясь поверхности, — и там, где его копыта проходили сквозь воздух, оставался след, который не сразу исчезал: короткие вспышки, как искры, как память о прикосновении.

Он был в ярости. Это не нужно было угадывать — это было видно так же ясно, как видно надвигающийся шторм по тому, как меняется цвет горизонта. Что-то в движении Цилиня не оставляло места для сомнений: он не летел — он шёл на приступ.

— Сейчас, — сказал Ченху.

Он разбежался и прыгнул.

Пальцы нашли гриву раньше, чем разум успел убедиться, что это возможно, — ухватились за пучок горящих нитей, которые жгли не огнём, а холодом, острым и чистым, как вдох в морозный день. Ченху почувствовал, как тело его оторвалось от берега, как ноги потеряли опору — и не отпустил.

Краем глаза он увидел, как Мо прыгнул вслед — уверенно, без колебаний, одним движением, каким прыгают те, кто уже решил. И как он на лету успел схватить Сифу за ворот кимоно и потащить за собой.

Сифу что-то крикнул. Слова унёс ветер.

Цилинь их не замечал. Или делал вид. Он летел над озером, и тёмная вода под ними была как пропасть без дна, и процессии на мосту и в броду оборачивались вслед — молча, без удивления, с тем равнодушием, которое приходит к тем, кто уже не ждёт ничего особенного от мира.

Другой берег вырос из серой бесконечности быстро — слишком быстро, как вырастает земля перед теми, кто падает. Ченху разжал руки.

Они спрыгнули. Камень под ногами был твёрдым, реальным, холодным. Цилинь не замедлился — прошил воздух над ними и полетел дальше, в глубину того, что здесь было вместо неба, туда, где горел тусклый свет и начинался ад.

Сифу упал на колени. Встал. Осмотрел себя с видом человека, который проверяет, всё ли при нём.

— В следующий раз, — сказал он Мо, — предупреждай, когда берёшь за шкирку.

— В следующий раз прыгай сам, — ответил Мо.

Ченху уже смотрел вперёд.

Впереди была пещера — или то, что здесь было вместо пространства: свод без неба, стены без горизонта, воздух без ветра. Факелы горели вдоль стен — не на кронштейнах, а просто так, вбитые прямо в камень, и пламя у них было неподвижным, как нарисованное. В этом неподвижном свете, в нескольких десятках шагов от берега, стояла старуха.

А рядом с ней — зеркало.

Старуха была маленькой.

Это было первое, что Ченху отметил — и первое, что оказалось обманом. Не ростом определяется то, сколько места существо занимает в пространстве. Старуха занимала много. Она стояла у зеркала с той особенной неподвижностью, которая бывает у вещей, существующих очень долго: не застывшей, не мёртвой, а просто такой, которой незачем торопиться, потому что всё, что придёт, придёт само. Одета она была в тёмное — не чёрное, а именно тёмное, того неопределённого цвета, каким становится любая ткань, если носить её достаточно долго. Волосы собраны, лицо — как старый камень у дороги: исчерченное, равнодушное, видевшее слишком много, чтобы что-то видеть по-настоящему.

Зеркало рядом с ней было огромным. От земли до свода пещеры — от того места, где кончался камень, до того места, где начиналась темнота. Рама у него была из чего-то, что Ченху не смог бы назвать: не дерево, не металл, а что-то более старое, чем то и другое, потемневшее до такой степени, что граница между рамой и воздухом вокруг неё почти исчезала. Поверхность зеркала не отражала того, что стояло перед ним — Ченху проверил это взглядом сразу. Оно отражало что-то другое. Что именно — он не стал смотреть дольше, чем нужно.

Старуха подняла голову.

Она унюхала их раньше, чем увидела — это было очевидно по тому, как ноздри её дрогнули на долю секунды прежде, чем глаза нашли их в темноте. Потом нашли. И выражение лица у неё изменилось — не резко, а так, как меняется выражение у человека, который обнаружил в своём доме что-то, чего там быть не должно: не испуг, не гнев, а то острое, сосредоточенное раздражение, которое предшествует им обоим.

— Живые, — произнесла она. Не вопрос — констатация. Таким тоном говорят о луже на пороге: она есть, её не должно быть, и с этим нужно что-то делать.

Ченху шагнул вперёд.

— Странник, — сказал он. — Мне нужно посетить одного заключённого. Только это.

Старуха посмотрела на него. Потом — на Мо. Потом — на Сифу, чуть дольше, как будто тот представлял отдельный интерес. Потом снова на Ченху.

— В аду, — произнесла она с интонацией человека, объясняющего очевидное тому, кто не хочет его слышать, — так не положено. — Она потянулась к горну, висевшему у неё на поясе — небольшому, тёмному, с трещиной вдоль одного бока, заросшей чем-то вроде ржавчины. — Я позову Быка. Он разберётся с незваными гостями.

— Как только ты потянешься к горну, — сказал Ченху спокойно, — я нападу.

Старуха остановила руку. Посмотрела на него с тем выражением, каким смотрят на того, кто сказал что-то неожиданно конкретное.

— Тебе нечем меня пугать, смертный.

— Зеркало, — сказал Ченху.

Пауза. Короткая, но такая, какой не бывает, когда слова не попадают в цель.

— Что — зеркало? — спросила старуха. Голос её не изменился, но что-то в нём изменилось.

— Я разобью его.

Старуха смотрела на него. Потом — на зеркало. Потом снова на него.

— Ты, — произнесла она медленно, — собираешься разбить древнейший механизм правосудия. Единственное, что позволяет душам судить себя самих честно. То, что существует с начала этого мира. Ради... чего? Ради своего визита?

Ченху уже разбегался.

Он не стал отвечать — просто сделал то, что сказал. Три шага, четыре, удар кулаком в поверхность зеркала — не вложив в него всё, что мог, но достаточно. Стекло треснуло. Не разлетелось — именно треснуло, паутиной трещин от места удара, и в каждой трещине что-то мигнуло: не свет, не темнота, что-то между ними.

Старуха вскочила. Это было неожиданно — то, как быстро она это сделала.

— Малохольный! — крикнула она — и в слове этом было такое количество смыслов одновременно, что Ченху не успел разобрать все. — Лишённый ума, безрассудный, — она перешла на более низкий регистр, и голос стал другим: не сердитым, а тяжёлым, как камень, который кладут на крышку гроба. — Чего бы ты ни добивался. Каким бы ни было твоё истинное желание. С таким рвением ты к нему идёшь — оно тебя и погубит. Поверь, странник. Судеб я видела столько, что перестала их считать. И твой конец мне ясен, как рассвет для тех, кто ещё способен его видеть. Твоё рвение — это твой же меч, и он обращён не в ту сторону.

Ченху стоял перед ней и слушал. Не потому что хотел слушать. Потому что слова попадали туда, куда слова попадают редко — в ту тишину внутри, которую обычно удаётся держать закрытой.

— Чего ты хочешь? — спросила старуха наконец. Тихо. Почти смиренно — как спрашивают, когда уже знают, что ответ не понравится, но спрашивают всё равно.

— Темница первого демона, — сказал Ченху. — Первый заключённый. Демон зависти. Где он?

Старуха смотрела на него долго. Что-то в её лице прошло — не удивление, нет, что-то сложнее. Что-то похожее на то, как выглядит человек, который узнал имя, которое не ожидал услышать в этом разговоре.

— Самый нижний уровень, — сказала она наконец. — Там есть замок. Огромный. Такой, что мимо не пройдёшь — он занимает весь уровень от стены до стены. Внутри темница. Иди вниз, странник. Вниз и вниз, пока не упрёшься.

Она больше ничего не добавила. Отвернулась к зеркалу и смотрела на трещины в нём с выражением, которое Ченху предпочёл не разгадывать.

Они пошли.

Ад открывался перед ними постепенно — не весь сразу, а уровень за уровнем, как открывается свиток, который разворачивают медленно, не торопясь и не давая глазам привыкнуть к тому, что уже видно. Первое, что они почувствовали — жар. Не тот, что бывает летом или у кузнечного горна, а тот, от которого воздух перестаёт быть воздухом и становится чем-то, что обжигает само по себе, без источника, просто потому что оно есть.

Стены пещеры по обеим сторонам узкой тропы светились. Не ровно — пульсируя, как пульсирует что-то живое, и этот свет был красным, почти кровяным, и в нём всё выглядело иначе, чем выглядело бы при нормальном освещении.

— Котлы с кипящим маслом, — произнёс Сифу негромко, не обращаясь ни к кому конкретно. — Я думал, это метафора.

— Нет, — сказал Мо.

Сифу посмотрел на него.

— Ты бывал здесь?

— Нет. Но некоторые вещи не нуждаются в проверке.

Они шли дальше. Тропа сужалась, потом расширялась, потом снова сужалась — без логики, без плана, как будто её прокладывали по мере того, как росло то, что она должна была обслуживать. По сторонам от неё происходило то, на что Ченху смотрел ровно столько, сколько нужно, чтобы понять, и не дольше.

Деревья с клинками вместо листьев — Ченху слышал о них. Видеть их было другим. Ветви у них двигались так, как двигаются ветви настоящих деревьев на ветру — плавно, почти лениво, — и каждый лист на них был тонким, изогнутым, поймавшим отблеск красного света с обеих сторон. Под деревьями было темно. В темноте что-то было.