Артем Мартынов – 1000 долларов за поцелуй, 50 центов за душу (страница 4)

– Ну так а ты чем планируешь заняться, Никита? – завела светскую беседу Кристина.

Как я говорил ранее, по части найти стабильную работу я был безнадёжен, а сейчас и вовсе не знал свой статус. У меня не было денег, чтобы остаться, но и на обратный билет тоже. Вчера Профессура сказал, что надо спасать его задницу от злых букмекеров, а сегодня я будто сдох после вчерашней попойки и воскрес в ситкоме, где богатые тоже плачут. И хотя мне вроде как дали приют, всё это казалось временным.

– Мы пока присматриваемся, – вставил за меня Профессура, будто знал, что я задержусь в Питере дольше, чем просто приезд «в гости».

– Я уверена, ты найдёшь чем заняться, – вдруг сказала Кристина и улыбнулась, глядя в бокал. – Ты производишь впечатление того, кто всегда найдёт, как не потеряться.

– Спасибо, конечно, но мой диплом и резюме скорее вызывают судороги у эйчаров, чем интерес, – ответил я.

– А я, между прочим, мечтаю стать писателем, – Кристина с тактом не стала ковырять больную рану. – Не блогером или инстаграм-поэтессой, а настоящим писателем. Чтобы с книжным запахом страниц и предисловием от критика, который меня терпеть не может, но будет вынужден признавать.

– Амбициозно, – я не скрывал удивления. – И откуда это в тебе?

– Наверно, с того дня, как поняла, что хорошие книги лечат, а плохие – всё равно лучше таблеток. Литература – это не хобби. Это что-то между психотерапией, археологией и древней магией. Иногда я чувствую, как строчка Сэлинджера спасает меня от желания всё бросить и уехать в Монголию пасти яков.

– А ты прямо серьёзно, да?

– До тошноты. Я читаю, пишу, учусь. Проф гоняет меня как дьявол. У него всё по-взрослому: задания, дедлайны, редактуры. Если бы не он, я бы до сих пор писала фанфики про Фицджеральда.

– И правда серьёзно, – кивнул я. Её слова были не просто словами. Они были каким-то её внутренним манифестом.

– Кстати, многие фильмы снимались по книгам, – хитро уколола меня Кристина. – К тому же я считаю, что все в душе писатели. Люди пишут любовные письма, рассказывают тосты на свадьбах, произносят похоронные речи. Это неотъемлемая часть нас. Писательство – это не излишняя роскошь, это потребность. Миру нужны красивые слова, они скрашивают его уродство. А ты что думаешь, Проф?

Тот умолк на секунду, будто задумался, и в следующую секунду пёрнул. Я сразу же взглянул на Кристину, подумав, что новое поколение аристократии от этого атавизма могло бы впасть в летаргический сон, но та прямо-таки взорвалась от звонкого хохота. Благо, что стол был огромный и расстояние между нами троими было по метра три-четыре.

– Проблема в том, что ты слишком рано хочешь писать роман, – подал голос Профессура, лениво крутя бокал в пальцах. – У тебя мозги ещё мягкие. Надо сначала набить руку. Писать о том, что знаешь. Или – если совсем уже отважная – писать о том, чего не знает никто.

– Стругацкие? – уточнил я.

– Вот именно. Смотри-ка, не до конца бездарен. Значит, семестр литературы не прошёл мимо, – усмехнулся он. – А вообще, чтобы писать, надо иметь либо опыт, либо жопу железную, чтобы сидеть и переписывать до седьмого пота. А лучше – и то и другое.

– А ведь почти все известные писатели воруют. Ну, вдохновляются. Или подслушивают чужие жизни, делают их своими, – сказал я.

– У тебя руки не дошли до правды, зато язык – до морали, – с укоризной бросил Профессура.

– «Если ты ленивый, чтобы выстрадать текст сам, сиди и не п***и. У писателя два пути – или страдать самому, или воровать талантливо», – Кристина изобразила голос Профессуры, мы с ней засмеялись.

– Слушай, девочка, мир несправедлив. Всегда был. И если ты ждёшь разрешения, чтобы сказать правду, – ты не писатель, а нотариус.

Они оба резко замолчали. Степан резко потяжелел взглядом, а Кристина отвела глаза, чуть сжав губы. Казалось, обсуждение перешло грань, где кончается теория и начинается что-то опасно близкое.

Профессура налил себе ещё. Он пил быстро, залпом, будто виски было бензином, который нужен, чтобы сжечь что-то внутри. Лицо у него покраснело, глаза налились стеклянным блеском. Он уже был пьян – не слегка, а как следует.

– А если бы кто-то взял твою жизнь – и сделал из неё роман? Без твоего разрешения. Ты бы что сделал? – вдруг спросил он не глядя.

Он задал этот вопрос нарочито спокойно, без нажима, почти в лоб – так, будто проверял не ответ, а реакцию. Я уже было хотел ответить, но Кристина меня опередила.

– А может, это не воровство, а оммаж? – вдруг вставила Кристина, элегантно отпивая вино. – Ну, знаете, как дань уважения. Когда один художник настолько восхищён другим, что подражает ему. Правда, если говорить о тебе, Проф… – она сделала паузу, окинув его ироничным взглядом, – …не думаю, что кто-то в здравом уме захочет отдать дань уважения твоим недельным запоям и дружбе с белой горячкой.

Мы засмеялись, а Профессура недовольно поднялся, шатко, но с достоинством, как пьяный монарх. Покачнулся и вышел на задний двор, оставив нас вдвоём в мерцающем полумраке и тишине с девочкой из солнечных бликов, книжных цитат и розовых очков.

– И вот остались только мы, свечи и моя врождённая неспособность молчать, когда рядом красивая девушка.

Кристина засмеялась.

– Ты пугающе хорошо разбираешься в плохом флирте.

– Ну не я же тут писатель, чтобы быть оригинальным. Хотя я однажды чуть не начал роман с кассиршей из «Пятёрочки». Там тоже были свечи. Правда, в отделе с хозяйственными товарами.

Кристина снова захохотала. «Кажется, нащупывается, наклёвывается», – подумал я. Я воспользовался моментом и пересел поближе, на соседний стул, стараясь не выглядеть чересчур нарочито. Просто вроде бы поудобнее – но мы оба знали, к чему всё идёт.

– Слушай, у меня важный вопрос, – сказал я, глядя на неё серьёзно. – Ты веришь в любовь с первого взгляда, или мне стоит ещё раз пройти мимо?

Кристина закатила глаза, но улыбнулась:

– Классика жанра. Ты ещё спроси: вашей маме зять не нужен?

– Для меня торопить события – моветон. Хотя, если бы ты была книгой, я бы точно не сдал её в библиотеку.

– Господи, Никита, ты невозможен.

– Возможен. Особенно после третьего бокала. Но пока держусь. – Кажется, красное взыграло на моих «вчерашних дрожжах».

Мы оба улыбались. И, кажется, впервые – по-настоящему. Я смотрел на неё и вдруг подумал: может, стоит рискнуть. Медленно потянулся вперёд, ближе к её лицу, чтобы поцеловать.

Кристина резко отстранилась и захохотала так громко, что моя попытка поцелуя была гораздо смешнее, чем шутки.

– Боже, нет, ты не так понял, Никита! – смеётся она. – Ты, конечно, милый, но я не по этой части.

– В каком смысле?

– Я так скажем в данный период своей жизни сейчас нахожусь в переосмыслении своей сексуальности.

– Ты больше по девочкам?

– Что ты?! Нет! – вскинулась Кристина.

– Сейчас я пытаюсь переосмыслить влияние общественных стериотипов на женщин как эксплуатацию деторождением и материнством.

– Ты из этих что-ли?

– Феминисток?

– Я хотел сказать…– я покрутил пальцем у виска.

– Ты милый, Никита. Такой… безнадёжный. Но милый. Это новый вектор женской философии. У меня даже есть наставница.

Я пожал плечами, скрывая неловкость под лёгкой ухмылкой:

– Вот это да.

– Так что давай будем друзьями.

Она сделала глоток вина, чуть успокоилась и добавила, уже спокойнее:

– Ну ладно, что-то мы засиделись. Пока ты не нашёл работу – побудь немного с нами. Завтра мы идём на закрытый предпоказ одного артхаусного фильма. Будет ещё и афтепати. Ты с нами. Можешь считать это твоим вступлением в клуб бесполезных, но обаятельных людей.

Она рассмеялась и быстро, чуть театрально, чмокнула меня в щёку. А потом, не оборачиваясь, убежала на второй этаж, оставив после себя запах духов и эхо смеха. А моя эрекция опала так же стремительно, как курс рубля.

Глава 3

– С каких это пор ты стала увлекаться мужским полом? – смеётся менеджер, видимо зная о социально-биологической "избрачности" Кристины.

– Я не собираюсь его затаскивать в постель, – смеётся Кристина, – это просто друг. Никита, познакомься. Это Наташа. Никто лучше неё не подскажет, что лучше сегодня надеть тебе на вечеринку.

Мы находились в одном из моднейших бутиков, в ТЦ, куда обычно забегают невзначай потратить пару миллионов питерские мажорики, и в который меня привезла буквально силком Кристина. Целью было обернуть в соответствующую этикетку друга-натурала как стильный аксессуар на грядущий закрытый показ некоего артхаусного кино, что намечался этим вечером в Сейнт‑Пи, как говорит золотая молодёжь. Как бы я тактично ни отнекивался, она меня заверила, что совершенно никаких денег тратить мне не потребуется, всё за счёт бонусной карты постоянного клиента её отца.

– Думаю, Армани подойдёт, – как бы оценивая меня взглядом, который бегает то вверх, то вниз, говорит Наташа.

– Значит, Армани! – восклицает Сисиль.

Кто бы мог подумать, что в примерочную мог зайти обычный и ничем не примечательный на вид парень, а выйти человек, который смахивает на миллиардера или какого-нибудь воротилу с Уолл‑стрит, этакого Бада Фокса, с пятью сотнями тысяч бакинских в год. Армани творит чудеса, подумал я, когда ощутил на себе пожирающий взгляд Наташи.

Честно, я чувствовал себя Золушкой – только вместо тыквы был каршеринг, а вместо феи – девочка с бонусной картой на несколько сотен тысяч. Этот костюм, гладкий, дорогой, стоил, наверное, больше, чем я за всю свою двадцатипятилетнюю жизнь даже на горизонте мог бы намечтать. Буквально позавчера я был хроником с пакетиком из «Пятёрочки», а сегодня на мне Армани, такой сказочный, будто сшит в аду и одобрен самим Сатаной. В Питере меня приютили, накормили, напоили – осталось только спросить: а во сколько подадут мои яйца к завтраку?