Артем Мартынов – 1000 долларов за поцелуй, 50 центов за душу (страница 6)

Кристина была идеальной женщиной: восемнадцать по паспорту, шестнадцать на вид, и я было уже начал прикидывать в своей голове план по её половому воспитанию – так сказать, вернуть в изначальные лона природы здоровой гетеросексуальности без всех этих разговорах про матриархат и патриархат. Но теперь появилась фроляйн наставница по правильному позиционированию ненависти к мужскому полу, а третьего лишнего я всегда считал этаким парнокопытным, которое слишком тупо, чтобы перестать мешать двоим, таким образом наставляя рога самому же себе.

Чтобы пережить остатки боли, я закурил сигарету. Спустя минуты полторы, погасив окурок в горшке с монстерой, я двинулся в дом и взял пива. Устроившись на диване, я стал его неспешно потягивать.

Мария задержалась ненадолго – выпила чай и мельком глянув на телефон, вдруг сказала, что у неё там уже целый парад из сообщений от заказчиков. «Консалтинг – как подлянка: всегда всплывает в самый неподходящий момент». Она сказала, что перед вечерним кинопоказом и тусовкой нужно срочно разгрести завалы и уехала к себе домой. Минут через сорок дверь хлопнула – ввалился Профессура. Конечно, поддатый. На вопросы, где он был, он ответил фирменно: «в поисках истины». Дальше объяснять не стал и удалился в свою комнату.

Наступал вечер, и нам всем пора было собираться на показ. Профессура клятвенно пообещал «держаться в рамках» – пообещал так, как это делают мужики, которые дают обещания только для того, чтобы потом их красиво нарушить.

– Продался? – кивнул Профессура на мой смокинг.

– Сделай одолжение, напиши себе эпитафию и сдохни.

– А ты сделай себе одолжение, научись вообще читать.

Профессура же был в белых помятых брюках и яркой зелёно‑оранжевой гавайской рубашке, которая подходила больше для пляжа, чем для закрытого кинопоказа. Так он бунтовал против элиты, против успешных и публикующихся. Его извечный алкогольный марш был протестом против глянцевых обложек и «пидаров‑кутюрье», против клубники со сливками или икры с шампанским, против недостойной литературы и любых экранизаций.

Охренительно красивая, хоть и безнадёжно феминистическая Кристина спустилась к нам. На ней было золотое длинное платье, которое от чего-то блестело. Видимо, был такой материал. Лиф, вопреки всем канонам сопромата, удерживался на молодых торчащих сосках, а глубокое декольте сзади намеревалось вот‑вот и показать ямочки над ягодицами. Я был просто ошеломлён и смотрел на неё как «Человек дождя» на дифференциальное уравнение, а Профессура, к моему счастью ревнивца, даже и глазом не повёл.

Мы сели в Кристинин «Порше», обусловившись, что туда поведу я, а уже обратно сядет она, ведь я не намеревался не пить, и поехали на показ. Закрытый и чопорный до скрипа зубов. Даже я, будучи большим знатоком кино, считал, что артхаус – это когда сюжет считается излишеством. Ты выходишь из зала и чувствуешь себя тупым. А если вдруг что-то понял – значит, идиот вдвойне. Актёры смотрят в камеру, как будто ты им должен денег за их гений, что ты лицезреешь. Музыка звучит, как будто пианино столкнули в шахту. И всё это ради сцены, где убивают собаку главного героя – в знак утраты человечности. Если бы не заранее припасённые шкалики, то традиция киношников досматривать титры до конца точно спровоцировала бы Профессуру и меня на суицид.

Не успели мы сделать и двух шагов из проектного зала, как к нам подошёл мужик лет сорока с хвостиком, в чёрной рубашке и с лицом, будто делает вид, что не пьёт на тусовках.

– Степан? Вот уж кого не ожидал увидеть. Живой, почти трезвый и при бабах – тебя точно не подменили? – сказал он, хлопнув Профессуру по плечу.

– Я просто сегодня репетирую образ приличного человека, Ромчик, – хмыкнул тот, не улыбаясь.

– Серьёзно? Исторический момент!

– Кристина! – поприветствовал мужчина.

– Роман! Поздравляю с премьерой картины! Ну и как вам работалось с режиссёром?

Мужчина, как оказалось, знал и её.

– Сущий кошмар, он думал, что мы наняли его как художника, а нам был нужен просто работяга, который сделает всё как надо студии. Ведь видение картины уже было, и что-то привносить уже не нужно, а он… В общем, наконец отмучились – и вот премьера…

– А что сам не снял этот псевдоинтеллектуальный стон под камерой? – спросил Профессура.

– Как пошло, – сказал мужчина. – Стёпа, я знал, что ты не удержишься.

– Я выдержал полтора часа, это уже подвиг.

– Я уже давно не снимал. Решил не обманывать себя и заниматься тем, что умею. Продюсированием.

В этот момент, когда ещё никто не разошёлся, откуда-то из-за закулисья прямо на сцену выбегает молодая девушка с большой табличкой «Мы против убийства животных в кино!». Примечательным, конечно, ещё было и то, что она выбежала с абсолютно голым торсом.

– Хватит убивать животных в кино! Живодёры! Это жестокое обращение с животными! Это преступление против человечности!

– Охрана! Немедленно выведите её! – завопил Роман.

Но было уже поздно, девушка спрыгнула со сцены и понеслась между рядами зрителей.

– Схватите её!

И наконец нашлась охрана, которая поймала эту активистку, завершив её интересный перформанс.

– Даже если бы я написал в конце, что во время съёмок ни одно животное не пострадало, эти активисты всё равно бы не успокоились, – начал оправдываться Роман.

– А меня кольнул момент, когда отказали тормоза, и главный герой не догадался тормозить машину ручником или понижением передач, – вставил я, продемонстрировав небольшие знания, что остались у меня после таксопарка. – Но это клише достаточно часто встречается в кино.

– А кто это у нас? – спросил мужчина, глядя на меня.

– Никита. Друг Профессуры. Просто Никита, – сказал я сам за себя.

– Очень приятно, Никита. Роман. Добро пожаловать в сумасшедший дом.

– Я надеюсь, вы смогли «отмыть» столько, сколько потребовалось, на этом фильме? – усмехнулся Профессура.

– Да, конечно. Эту фигню забудут к понедельнику, и она даже на «Кинопоиске» не появится. Но вот зато следующий проект – просто пожарище. Там будет всё: плоть, сатира, паника, идеальный саунд. Настоящая буря.

Он похлопал по плечу Профессуру. Быстро, по‑деловому, как будто заверял сделку.

– Как и договаривались, после сеанса – в «Грибоедов». Там будет кто надо. Только не тащите критиков, эта моль нам там не нужна, посидим по‑свойски.

Профессура закатил глаза, что ему придётся терпеть и дальше весь этот кинематографичный бред. А мои глаза, наверное, заблестели, что я смогу попасть на вечеринку киношной богемы.

– Проф, не надирайся только, хорошо? – попросила Кристина.

– Дожили, мной руководит восемнадцатилетка. Тогда я накладываю вето на обещание не надираться. Вселенная требует баланса.

«Грибоедов» с его типичными питерскими интеллигентами встретил нас как приют – ламповый и полупьяный. Санкт‑Петербург… Кто-то противопоставлял его Москве, но это было вовсе не нужно. Зачем сравнивать Пушкина и Ахматову или Джека Николсона и Джо Пеши. Это были два разных мира, каждый со своей уникальной энергией и обаянием. И у Питера был свой неповторимый шарм – с его неоном на петровской архитектуре, вечно занятыми проститутками во время международного экономического форума и, конечно же его парадными, поребриками и шавермой. Жители города редко видели солнце, зато всё лето не могли уснуть от белых ночей, Невский всегда бурлил туристами, а Обводный убивал своей депрессией. Он был как старый джазмен, который давно сорвал голос, но всё ещё держал ритм.

Я стоял посреди тусовки, как чувак, который проснулся в чьей-то ванной после вечеринки и не помнит, как туда попал. Все свои, все, как говорится, знают сценарий. Это были продюсеры, режиссёры, критики – те, кто решал, что завтра будет модным, а кто отправится обратно в театральный кружок.

А ведь я – тот, кто в детстве нажимал «паузу» на DVD, чтобы разглядеть, как у Де Ниро сжимались пальцы в «Таксисте». Я мог отличить Брессона от Бергмана или в каком году Тарковский перестал верить в государство, и в каком – самому себе.

На одном из столов двое нюхали белый порошок, скрутив пятитысячные купюры. Все знали, что кино и кокаин – это уже клише, но немногие понимали, что слизистая могла повредиться из-за сальных отпечатков пальцев на купюре.

Нетрудно было предугадать мою и Профессуры траектории движения – естественно, мы сразу двинулись к бару. Кристина же нас покинула, чтобы отыскать Марию, которая не смогла приехать в кино, но точно обещала приехать на афтер‑пати.

– Боже, какие люди в Голливуде! – раздалось за спиной.

Я обернулся. К нам подошла ухоженная дама лет пятидесяти. Стрижка в духе французской богемы, запах дорогого парфюма и трёх похороненных мужей.

– Господи, Катенька! Какая встреча! – восторженно выдал Профессура, а потом добавил: – Ты всё ещё жива?

– Жива. И всё ещё помню, кто мне должен. Ты получил аванс на вторую книгу лет десять назад и с тех пор только пишешь себе оправдания, – улыбнулась она.

– Никита, знакомься, это Екатерина Борисовна, мой главред. Производная от слова «вред», – буркнул он.

– А это у нас кто? – обратилась она ко мне, как будто увидела потерянного щенка.

– Никита. Просто… Никита.

– Какой приятный милый мальчик, – нежно произнесла она так, будто дальше хотела потрепать по щеке. – Надеюсь, ты не пьёшь, как твой друг.