Артем Мартынов – 1000 долларов за поцелуй, 50 центов за душу (страница 2)

На сцену вышла новая девушка. Совсем юная, с испуганными глазами олененка и телом, которое еще не научилось включать отстраненность. Движения были достаточно точными, будто заученными.

– Дебютантка. – прокомментировал Профессура.

– Как такие вообще не передумывают этим заниматься?

– Ну знаешь, если возникают сомнения перед самым первым выходом, то с ними проводят некую беседу. Мол, милая, твои сомнения – лучшее доказательство того, что ты справишься. Ведь страх по другому это свидетельство того, что ты осознаешь всю тяжесть выбора и последствий, а это признак силы. Нужной силы, чтобы с этим справиться. И добавляет: знаешь, кому я прежде всего отказываю, чтобы они не танцевали здесь? Дурехам, которые как раз рвутся сюда без страха и сомнения. Вот такие и ломаются. А твое сомнение – это верный признак того, что ты справишься… Ведутся на это, как дети на конфетку педофила.

– Гениально.

– Ничего особенного. Прием называется «Уловка-22». Если лётчик хочет списаться с боевых заданий, которые граничат с самоубийством, он может это сделать, заявив, что он сошёл с ума. Но если он говорит, что он сошёл с ума, чтобы не полететь на верную смерть, – значит, он в здравом уме, потому что любой нормальный человек не хочет умирать. А если он в здравом уме – значит, его заявление о невменяемости всего лишь симуляция, и он обязан продолжать летать. Замкнутая логическая ловушка, в которой любое твоё действие оборачивается против тебя.

Мы выпиваем снова.

– Знаешь, бывает, просыпаешься и понимаешь, что жизнь превратилась в сюжет, который ты не писал. Куда все уходит…

Я помнил еще по универу: подвыпивший Профессор был тот еще болтун. По пьяному угару он мог даже просто без пыток выболтать чужие секреты, неосторожно доверенные ему еще час назад. Но сегодня от него веяло полупьяным экзистенциализмом, несмотря на то что мы были в стриптиз-клубе на Невском.

– Профессура, если бы я не знал тебя, то сказал бы, что ты самоупиваешься жалостью к себе, – усмехнулся я.

– Может, и так. Но сейчас дело не в жалости. У меня есть одна… скажем так, проблемка. Семизначная, если точнее.

– Семизначная? – поднял бровь я, заинтересованный. – У тебя долг?

– Угадал, Аристотель. Только это не просто долг, а долг тем, кто не любит, когда с ними шутят.

– Твою мать, откуда такой долг?

– Всё началось довольно безобидно, – начал Профессура, отпивая из стакана, – как у всякого, кто решил подзаработать. Сначала играл у официальных букмекеров – там вроде бы всё по правилам, ставки небольшие, азарт подкрадывался незаметно. Ну а потом, чтобы отыграться за несколько проигрышей в одну ставку, идешь за большим процентом к серым букмекерам.

«Дают кредитное плечо», – вспомнил я кое-что из первого семестра своего безвременно покинутого экономического факультета.

– Ну и?

– Я слил всё – и не просто слил, а проигрался по-крупному. В долгах теперь семизначная сумма – это не мелочь, – он с горечью усмехнулся. – И эти ребята не прощают. Поставили меня на счетчик – дали месяц, чтобы вернуть. Если не успею, они не просто разберутся с долгом.

– Да что они смогут сделать? Убить? – моя физиономия выдавала полный абсурд.

– Ах, если бы, – произнес без доли драматизма Профессура.

Я застыл, не зная, что сказать. Что могло быть хуже смерти? Но Профессура вдруг улыбнулся, и в этой улыбке читалась усталость и какая-то безумная надежда. Он допил свой стакан, а потом достал купюру в пять тысяч и засунул мне в нагрудный карман.

– Иди, возьми приват.

– Не хочешь лучше поговорить о твоей проблеме?

– Ты же сам сказал, упиваться жалостью к самому себе – это не в моем стиле.

– Я же не знал, слушай…

– Не парься. Это твоя первая ночь в северной столице, иди расслабься. И помни: приват – как первая сигарета, толку ноль, но потом с ностальгией вспоминаешь.

– Ты когда-нибудь говорил что-то трогательное, но чтобы не воняло перегаром?

– Ни разу. А теперь иди и стань мужчиной.

С загадочной и магически притягательной, как представляю себе, улыбкой, а на самом деле с гримасой озабоченного подростка я подхожу к дебютантке и сую эти пять тысяч рублей ей под резинку трусиков. После ее тяжелого вздоха и закатанных глаз, в которых так и читается «Ну вот, еще один насмотрелся банальностей из фильмов про стриптиз», моя игривость сразу же приспускается на несколько пунктов вниз. Вытащив из своего нижнего белья эти пять тысяч рублей, она сажает меня в кресло и незамедлительно садится прямо на меня. Наездница оказалась действительно робкой, но "бычок" и так не оказывал сопротивления.

Профессура что-то кричал с бара о том, что надо обмыть мой первый приват. Профессура… Автор одной книги и тысячи пьяных баек, он ходил по аудиториям как проклятый философ – в мятых джинсах, с тетрадкой, где половина страниц была исписана, а вторая – сожжена бычками. Кто-то называл его «мелким Буковски», кто-то – «мудилой, но гениальным». А теперь его хотели убить. Или чего похуже.

Глава 2

Похмелье. Что можно о нём сказать? Наглядный пример кармы после заключённой сделки с дьяволом накануне, и теперь ты маршируешь в утреннем параде в аду. Кажется, вчера с Профессурой мы расширили рамки человеческих возможностей, и я проснулся в полной амнезии о вчерашних событиях и том, где я оказался. А оказался я в совершенно неожиданном, но грандиозном месте. Это был огромный задний двор с лужайкой, огромным бассейном и шезлонгами. А позади меня располагался внушительных размеров двухэтажный, ни дать ни взять, особняк.

На шезлонге рядом со мной у бассейна сидела очень молодая девушка. На теле – наверно, наиузчайшее в Ленинградской области бикини, в ушах наушники, из которых доносился типа Сквайер, Дэф Леппард или Форенеры, а в руках было «Прощай, оружие!». На ней также были идеально круглые прозрачно-розовые очки. С её губ свисала тлеющая сигарета. А на бёдрах лежал ноутбук, как будто она делала иногда перерывы от чтения и эксплуатировала новомодный девайс с откушенным яблоком. Чтобы не словить «вертолётов», я медленно перекатился в сидячее положение. Она отняла взгляд от книги и повернулась ко мне.

– Выспался?

По моему состоянию, мне бы, наверно, диагностировали глубочайшую бихевиоральную кататонию, так что я, даже если бы и хотел, всё равно бы не смог ответить своей незнакомке что-то вразумительное.

– Я подумала, что ты наверняка не захотел бы начать своё утро со смузи, утренней пробежки и подкаста про нейропластичность, так что приготовила «Кровавую Мэри». Не переживай, вместо водки – «Алка-Зельтцер».

Амброзия стояла на столике между моим шезлонгом и шезлонгом незнакомки как раз с зелёным смузи, который был, видимо, для неё. Я покорно протянул руку за ним, а после выпил залпом. Спустя минуты полторы я поставил стакан обратно, немного пришёл в себя и взглянул на свою визави.

Сидела она вполне спокойно, обстоятельно, я бы даже сказал, по-хозяйски. Несмотря на весь свой чрезмерно молодой вид, который говорил, что она не могла быть владелицей сих апартаментов.

При этом на тинейджера она была совсем не похожа. Передо мной была в самом соку молодая женщина. В каждой школе каждого города всегда была своя Лолита, с раскрывшимся бутоном страсти молодой женщины. Уже тогда им приходится учиться в школе жизни на тройки, когда мы только оканчиваем общеобразовательную с, как нам кажется, нужными пятёрками. Но вместе с телом был, по всей видимости, и ум. А ещё взгляд – в нём была серьёзность. Наигранная, конечно. Чтобы взрослые и злые мира сего не заподозрили, что она была ещё малышкой, ей приходилось хмурить брови, чтобы походить на одну из них. Я это просёк сразу: наши старые режиссёры читали нюансы, и Станиславский, и Тарковский научили определённым вещам. Но даже её хоть и фальшивая игра уже говорила об определённой степени зрелости.

– Любишь музыку? – не зная, как ещё завести диалог, спросил я.

– Только не спрашивай, что именно я люблю. Наитупейший вопрос. Это то же самое, что выбирать между пломбиром и ягодным. Всё по настроению. В каждом жанре, в каждом направлении и у каждой группы и исполнителя найдётся хотя бы одна композиция, которая тебе окажется по нраву.

– Занятная теория. А если у меня аллергия на пломбир?

– Но это не значит, что ты не хочешь пломбир, сечёшь?

– Ладно, а что в целом слушаешь?

– Много чего, что современные избалованные детишки уже не слушают. Билли Сквайера, Дэф Леппард, Квинг и Скорпов уважаю. Нирвана, конечно.

Я, конечно, не был всеведущ в роке, но я понимал, что список она озвучила серьёзный. Наше поколение уже не слушало такое, а зря.

– Кстати, многие стали ненавидеть Дэйва Грола за то, что он основал Фуфайтерс после самоубийства Курта.

Я понял, что это был тест. Завалю его – и красотка станет держать меня на дистанции.

– Крист Новоселич был предан Нирване, а Грол – самому гранжу, – выдал я.

Блондинка удивлённо спустила очки с глаз. Я немного знал толк в музыке. Всё-таки музыка – неотъемлемая часть кинематографа.

– А ты сечёшь, я посмотрю. Но даже с учётом этого у тебя всё равно вид человека с билетом в один конец. Ну, в смысле, огорошенный.

– Нет, просто дикое похмелье и амнезия.

Моей дорожной сумки не было рядом. А я был в той одежде, что была на мне вчера. Я не знал места, где нахожусь, не знал эту девушку, и всем своим естеством я хотел получить ответы на эти вопросы.