Артем Мартынов – 1000 долларов за поцелуй, 50 центов за душу (страница 1)
Артем Мартынов
1000 долларов за поцелуй, 50 центов за душу
Глава 1
Шекспир, конечно, гений со своим «Вся жизнь – театр, а люди в нем – актеры», но я бы сказал, это паршивый сериал, снятый на грант отчаяния, где режиссёр бухает с первого сезона, а актеры порой не тянут и на то, чтобы быть главными героями в своих жизнях, только подрабатывая статистами в чужих. Как обидно бы ни прозвучало, но невыдающиеся, маленькие и тихие люди действительно играли свои небольшие роли только в чужих историях. Я и сам никогда ничего выдающегося из себя не представлял, скромно считая себя голосом за кадром, этаким свидетелем происходящих вокруг меня перипетий и становясь иногда их частью.
Так и сейчас: я выходил из терминала прибытия в Пулково, прилетев из своего маленького провинциального городишки лишь потому, что мне купили билет и попросили прилететь. Не то чтобы я хотел там остаться, особенно после фееричного увольнения с последних двух мест работы. Я был жалкой пародией Де Нировского «Таксиста» без ирокеза, обсессивно-компульсивного расстройства и Сибилл Шепард. Из местного таксопарка меня попёрли за то, что я сжигал сцепление быстрее, чем врубал зажигание. А с последнего места, где работал выгульщиком собак, просто вышвырнули. Всему виной был доберман по кличке Дон. Я потом объяснялся перед хозяином, что слово «эпиляция» в сочетании с его южным акцентом слышится как «кастрация», когда тот объяснял мне, что нужно было сделать с псом за время выгула. Итог – хирургическое вмешательство в личную жизнь Дона и преследование меня его хозяином, по слухам, известного криминального элемента в нашем небольшом городке. Как гром среди ясного неба и спасением оказался звонок Профессуры, моего старого преподавателя из универа, который пригласил меня к себе в гости в северную столицу.
Еще не выйдя из Пулково, я уже мечтал, как зайду в подъезд дома на Сенной, где снимали «Брата», пройдусь по аллее «Иглы», посижу на скамейке из «Ассы», поброжу по Ленфильму.
Странно, что, будучи яростным фанатом кино, я дружил с самым настоящим писателем – когда он перестал преподавать, он написал книгу.
Наша история началась, когда я думал, что высшее образование каким-то образом спасёт меня от перспективы работать в МФО или грузить арбузы в «Ашане». Я поступил, как было модно, на экономический, но были и общеобразовательные курсы по философии, и их вел Степан Афанасьевич, как я потом его называл – Профессура.
Он читал философию так, будто сам пил с Кантом и дрался с Гегелем на кафедральной парковке. Заходил в аудиторию с опозданием, вечно в помятой куртке, с запахом перегара и притягательного отчаяния. Свою первую лекцию у нас он начал с фразы:
– Если вы пришли сюда за смыслом, то поздравляю: вы в жопе.
Все эти годы мы не общались, оттого и было удивительным его приглашение в Питер, тем более с перелетом за его счет. Мое удивление кратно увеличилось, когда в терминале прилета Пулково он встречал меня лично.
Лицо Профессуры постарело так, будто последние восемь лет были для него не календарём, а военной кампанией. Лицо помятое, как сценарий, которым подтирались. Но выглядел он достаточно упаковано: аккуратный пиджак, вычищенные ботинки, не хватало только шарфа а-ля педик-интеллигент. Правда, из-под воротника всё ещё тянуло тем самым «этиловым шармом», словно из него выдавливали духи «Одеколон № 777». Значит, пить не бросил – просто научился пить в одежде подороже.
Вместо того, чтобы обнять, он сразу вытащил из бокового кармана пиджака шкалик недешевого виски и протянул его мне.
– Сколько лет, сколько зим, – улыбчиво поприветствовал он меня.
– Профессура, – улыбчиво ответил я и любезно прикончил шкалик залпом.
– Мой пацан, – одобрительно кивнул он и махнул мне рукой к выходу из аэропорта, мол, нечего тут рассиживаться и надо сваливать.
На улице он вызвал такси, отчего я снова удивился выбору его транспортного средства. Прилично одет, недешевый виски, такси – неужели деньги от продажи книги на протяжении всех этих лет так и не закончились?
– Так сколько все-таки лет? – снова спросил Профессура уже в машине.
– Целых восемь.
– За это время человек с момента рождения начинает полноценно говорить, ходить, читать и писать. Чертовы восемь лет. И чем ты занимался все это время, парень?
– Ну, – хмыкнул я, – в универ я не вернулся.
Я стал ходить на его лекции даже по литературе, которые он вел для гуманитарных факультетов. Мы начали пересекаться. Я сидел после пар у него на кафедре, типа «обсуждали философию», а на деле просто пили его виски из студенческого термоса и спорили, кто больше мудак – Ницше или Шопенгауэр. Это было чем-то вроде… дружбы? Если не считать, что он мне почти в отцы годился. Он, конечно, смекнул, что я проходимец, эдакий студ-лодырь, шляющийся по универу без идей и целей, но от меня на тот момент несло сативой, и он, видимо, смекнул, что у нас будут общие темы для обсуждения. Другими словами, он взял меня под крыло, хотя наставлениями и не пахло.
Шел курс. На литературу я стал забегать даже с удовольствием, потому что на почве общей страсти к крепким алкоголям и самокруткам мы сдружились с профессором и нет-нет после занятий раскуривались у него в кабинете с виски. Он даже как-то пытался научить меня писать прозу, но порешили на том, что все-таки это не мое, поскольку я так и не умолкал о том, как люблю все же смотреть кино.
Для окружающих это выглядело как странный союз двух маргиналов: один – пьющий препод без будущего, второй – студент, подающий надежды на то, чтобы его профукать, сидящий в аудитории скорее зайцем, поскольку не знал, чем оплатить и первый курс, ведь он сбежал от родителей, точнее от матери. Отца у него не было. Сплетни о нас мы запивали пинтой виски у него на кафедре. Односолодового не водилось, Профессура деньгами был обделен, я и вовсе таковых не имел, поэтому пили по-тяжелой купленное им дешевое.
И вот, спустя восемь лет, Профессура достает из кармана еще один маленький шкалик, выпивает половину и протягивает мне. Я любезно принимаю, а опустевшую тару выкидываю в окошко.
– Эй, деревенщина, полегче. Это культурная столица как-никак, – обратился ко мне. – Тут даже собачники какашки убирают за своими питомцами.
– Ну а ты? Смотрю, у тебя все в порядке. Не стал частью литературного истеблишмента Санкт-Петербурга?
Когда деканат стал подозревать, что я не собираюсь платить за первый семестр, я решил соскочить, прежде чем меня выпрут прилюдно. Профессура в то время и написал книгу – ходили слухи, что «по реальным событиям», – и когда он получил гонорар, то тупо забил на универ, как и я. За его прогулы сначала его убрали из расписания, потом и вовсе лишили ставки. Книга была чем-то средним между «Гаврошем» Гюго и «Похороните меня за плинтусом» Санаева. По тиражу разошлась она бойко. Имя Профессуры было на слуху в литературных кругах. Его, возможно, даже бы стали ставить на одну полку с классиками, не будь он пропойцей. Он не ладил с издательством, издательство не ладило с ним. Писать он не продолжал, а потому его предали литературной анафеме – безызвестности. Книгу перестали печатать, а новых он не писал. Тема была острой, поэтому он ничего не ответил, а я не настоял.
Добрались мы до Невского проспекта где-то за час.
– Я думал, мы едем в отель.
– Шутишь? Ты в Питере, я первым делом должен был привезти тебя сюда.
Профессура был весьма одиозен в выборе первой достопримечательности для моего посещения в северной столице, и я понял, что мы совсем не собирались посетить Эрмитаж, когда увидел неоновую вывеску стриптиз-клуба.
– Это так, глаза только понапрягать да пару стопок выпить.
Профессура был ходоком еще и в университете. Если идея геронтофилии не смущала простушек-первокурсниц, прибывших из провинций, то чтение вслух русских классиков оказывалось весьма действенным афродизиаком, чтобы попасть к ним в трусы.
На входе были зазывалы, они кивнули нам, когда мы зашли внутрь. Словно бабочки, девушки порхали на сцене, а вокруг них замерли похотливые старики в дорогих костюмах, державшие наготове сотенные купюры в потных ладошках. Словно сирены, они пленяли всех зевак своей чарующей магией танца и сисек. Все были готовы на все ради них, и порой даже не только в пределах содержимого их бумажника. Удачное расположение стриптиз-клуба напротив конторки с быстрыми займами было весьма не случайностью. Они походили на богинь, которым поклонялись все эти бедняги, которые боготворили их. Странным было то, что таких богинь можно увидеть только здесь – в далеко не сакральном месте.
Профессура ткнул меня локтем в бок и указал на бар. Мы взяли траекторию на него.
– Два виски!
Бармен как завсегдатаем наливает нам быстро, а мы быстро выпиваем.
– Это, наверно, твой первый стриптиз-клуб, парень?
– Ты сам знаешь все достопримечательности нашего провинциального городка – ДК да один дрочильный массажный салон.
Профессура усмехнулся.
– Мужчинам всегда будет чего-то не хватать. Если они приходят в стрип-клуб, то жалуются, что нельзя подрочить. Если приходят в дрочильню, то жалуются, что нельзя присунуть. А если придут в бордель, то, несомненно, пожалуются, что нельзя просто поговорить по душам.
Было как-то странно, что мы не принялись рассказывать без умолку о том, что произошло с нами за столько лет. Может быть, потому, что, как и мне, Профессуре было нечем похвастаться. Мы просто начали пить не спеша, будто не виделись пару дней.