Артем Кузнецов – Алекс Рейн (страница 4)

Мы пересекли два квартала, нырнули под мост, где добивали свои дни старые рекламные щиты, и вскоре оказались у въезда. Ржавые шлагбаумы торчали в дождь, как ребра подтонувшего зверя. Я провёл ладонью по влажному металлу – остался серый след. От этого места всегда пахло холодным маслом и терпением. Машинам здесь нравилось стоять. Людям – исчезать.

– Это безопасно? – спросила Лина, поправляя ремень сумки.

– Нет, – сказал я. – Зато привычно.

Мы спустились на минус второй. Лампы под потолком светили неровно: у одной внизу копилась дрожащая лужа света, другая мигала с задержкой, как сердце после длинной сигареты. Следы шин пересекались на бетонном полу, образуя карту, понятную только тем, кто умеет читать чужие маршруты. Я прислушался. Где-то далеко щёлкнуло реле, затем хлопнула дверь технического помещения. Шаги. Тяжёлые. Ровные. Я знал, как ступает Майкл: носок, пятка, пауза – будто обдумывает каждое следующее решение.

Он появился из-за колонны, такой же, каким остался в моей памяти, только чуть более отполированный дождями и должностями. Высокий, плечистый, короткая стрижка под «ничего лишнего». Пальто цвета мокрого угля. На лице – та самая экономия выражений, которой учат на лекциях по карьерной устойчивости. Взгляд, как у человека, перебравшегося на сторону тепла и теперь жалеющего только об одном: что сделать это не догадался раньше.

– Рейн, – сказал он без удивления. Имя произнес так, будто пробует на зуб простроченную нитку. – Думал, ты вымер.

– Пытаюсь, – ответил я. – Город не даёт.

Он перевёл взгляд на Лину. На секунду в глазах промелькнуло: оценить, классифицировать, пометить. Движение челюсти – щёлк! – и дело закрыто. Он кивнул ей вежливо, как кивают незнакомым свидетелям, которым лучше бы быть стенами.

– Тебя ищут, – сказал Майкл и вынул из внутреннего кармана тонкий планшет. – Камеры любят тебя сегодня. Где ты был в 23:40?

– Там же, где ты десять лет подряд: между строк. – Я чуть улыбнулся. – У Восточного Виадука. Был труп. Потом его не было. А вот я – был дважды.

Он повёл плечом, как будто сбрасывал с него мокрую ткань разговора.

– Слышал. Плохо выглядишь на записи, Алекс. И не потому, что стареешь. – Взглянул в сторону. – Половина отдела считает тебя замешанным. Вторая – что ты сошёл с ума. Профессиональная солидарность на нуле.

– Значит, ты в какой половине?

– В третьей, – сказал Майкл. – В той, которая не верит в совпадения. Кто такая?

– Лина, – сказала Лина сама. – Исследователь. Я видела то, что не должно происходить. И я не хочу, чтобы кто-то умер из-за того, что это «не должно».

Майкл чуть хмыкнул, отметил её сухой кивком – не одобрение, не скепсис, просто новая строка в его внутренней базе.

– Мне нужна помощь, – сказал я. – Не протекция, не «прикрыть хвост». Информация. Доступ к сырым лентам Восточного, без монтажных слоёв. Имена групп быстрого реагирования, которых гоняли туда сегодня. Отметки по частным контрактам охраны в периметре на тот час.

– Это незаконно.

– Мы же оба знаем, что закон – это форма. А ты любишь хорошие костюмы.

Он улыбнулся краем рта. В этой улыбке было всё, что я в нём помнил: дружба, которая умеет считать деньги; память, которая хранит, пока не попросишь забыть.

– Хорошо, – сказал Майкл после короткой паузы. – Но ты расскажешь мне всё, что видел. Без романтики и без твоих философских «если время – река». С фактами.

– Согласен. – Я кивнул. – Факты: тело мужчины, опознание по документам – Карл Херман, охранная фирма. Гильза – латунь, девять миллиметров, свежая. Часы на запястье замёрзли на 23:40. Исчезновение тела – мгновенное, без следов волочения. Камера наблюдения показывает меня в двух позициях одновременно. Присутствие двоих наёмников с «игрушками», похожими на разрезатели времени. И – это уже не факт, а ощущение – среда там «шатается», как будто её дёргают за невидимую нить.

Майкл слушал, не перебивая. Это он тоже умел: тянуть паузу так, чтобы собеседник сам хотел её разрезать.

– Разрезатели – слово из уличного сленга, – сказал он наконец. – В отчётах это называется «инерционный инструмент локальной задержки». Но ты в общем прав. Если такие штуки были на месте, туда отправляли не полицейских. Отправляли тех, кого у нас называют «партнёрами». Ты понимаешь, что это значит?

– Что мы наступили на чужую территорию. И что ты рискуешь, уже стоя тут со мной.

Он пожал плечами так небрежно, как будто уронил на пол чужую сигарету.

– Я умею ходить по канату. Ты – падать с него и вставать. У каждого свой талант.

Мы на секунду оба замолчали. Дождь барабанил по вентиляционной решётке, и этот звук делал разговор честнее.

– Доступ к сырым лентам я выбью, – сказал Майкл. – Но не бесплатно, Алекс. Не для тебя – для меня. Я должен понимать, во что лезу. Кто у тебя за спиной?

– Никто. – Я сказал это слишком быстро, и он это заметил. – Только Джей, который даёт кофе худшим людям этого города. И она, – кивнул на Лину. – Которая, похоже, единственная видит то, что происходит.

Майкл перевёл взгляд на Лину снова. Дольше, внимательней. Она выдержала.

– Хорошо, – сказал он. – Но есть проблема. Официально у меня приказ – если я увижу тебя, доставить в участок. Я не люблю ломать официальное. Оно, когда ломается, громко звенит.

– Сочувствую твоим ушам.

– Есть компромисс. – Он поднял ладонь. – Я делаю вид, что не видел тебя здесь. Ты делаешь вид, что не звонил мне. Через два часа ты получаешь место и время. Там будет копия с лент, насколько я смогу её откопать. Если я не приду – значит, разговор окончен навсегда.

– Похоже на старые добрые «пока не стреляют в спину», – сказал я.

– Они всегда стреляют в спину, – ответил Майкл спокойно. – Просто не всегда попадают.

Он уже собирался уходить, когда я добавил:

– Майкл… – Он остановился. – Скажи честно. Ты веришь в то, что я не убивал?

Он подумал ровно столько, сколько нужно, чтобы ответ был не автоматическим.

– Я верю, что ты иногда всё ещё смотришь туда, куда другим страшно, – сказал он. – А это редко совпадает с пальцем на спусковом крючке.

Он исчез за колонной, как правильно поставленная точка. Мы с Линой остались в жужжании ламп и запахе бензина.

– Он поможет? – спросила она.

– Если не передумает, – сказал я. – Или если ему не помогут передумать.

На потолке вспыхнула и погасла лампа – раз, два, три. Как сигнал. Как морзянка, которую никто не отправлял. Я поймал себя на том, что снова слушаю тиканье. Оно вернулось – не такое явное, как под виадуком, но настойчивое, как мысль, от которой отмахиваешься и всё равно возвращаешься.

– Нам нельзя оставаться, – сказал я. – Здесь слишком много бетона. Бетон запоминает следы лучше, чем люди.

Мы двинулись к лестнице. На первом пролёте Лина остановилась и, не глядя на меня, сказала:

– Он говорил о «партнёрах». Если это корпорации… значит, то, что мы видели, – не случайность. Это чьё-то «технологическое решение».

– Или чья-то ошибка, – ответил я. – А ошибки крупные игроки исправляют живыми людьми.

Наверху дождь был прежним. Но улица – другой. Машины двигались чуть быстрее, чем секунду назад, или мне так казалось. Реклама на щитах сменялась с лёгким заиканием. И в витрине автомойки я увидел нас двоих – на секунду раньше, чем мы туда шагнули.

Я вытянул руку, касаясь воздуха перед отражением.

Поторопись, Алекс. Через два часа у тебя будет шанс. Или ловушка.

Мы вышли на улицу, где дождь стёк по асфальту мутными ручьями, и каждый свет фонаря превращался в длинное размазанное пятно. Город шумел так, будто ему было нечего скрывать, хотя именно этим он всегда и занимался – скрывал больше, чем показывал.

Я втянул воздух, пахло мокрым электричеством и выхлопом. Лина шла рядом, настороженная, держала сумку так, будто там была последняя спичка в мире, который уже погас.

– Ты доверяешь ему? – спросила она после долгой паузы.

– Крейну? – я усмехнулся. – Ему доверять нельзя. Но иногда это полезнее, чем доверять.

Она нахмурилась:

– Звучит как игра словами.

– Это и есть игра, – сказал я. – В этом городе доверие – валюта. И Майкл всегда был банкиром.

Мы свернули в другой проулок, чтобы не попадаться патрулям. Сирены всё ещё выли где-то вдали, но улица вокруг нас выглядела сонной. Только автоматы с напитками мигали лампами, да старый рекламный экран пытался запустить ролик, но зависал на каждом третьем кадре. На секунду лицо модели моргнуло – и вместо улыбки на губах появилась трещина.

Лина заметила, затаила дыхание:

– Видели?

– Вижу чаще, чем хотелось бы, – ответил я. – Но не рассказываю. Люди не любят истории, в которых реклама ломается вместе с реальностью.

Мы остановились у закусочной. Внутри – пара усталых фигур, запах жареного масла и кофе из порошка. Я жестом пригласил Лину внутрь. Она колебалась, но пошла.

Взяли угол у окна. Свет бил сверху, лампа подрагивала, как нервный глаз. Я заказал два кофе. Она всё ещё держала сумку, не выпуская из рук, будто боялась, что если отпустит – исчезнет.

– Хочешь знать, что я думаю? – сказал я.