Артем Белоусов – Маскарад (страница 9)

Вернувшись в комнату, подхожу к книжному шкафу, на пыльных полках которого вместо сочинений Толстого и Чернышевского покоятся виниловые пластинки. Пролистывая пальцами каталог, останавливаюсь на конверте, который я уже видел во сне. Задерживаюсь на нем взглядом на пару секунд, после чего нервно начинаю листать дальше. В нынешней ситуации это не будет работать как плацебо, скорее, как пущенная серебряная пуля в сердце. Мой выбор падает на работы Эрика Сати в исполнении Клары Кёрминди. Из динамиков зазвучала «Gnossienne No.1» – идеальный саундтрек для пробуждения, когда за окном солнце только начинает сдавать свои позиции на небосклоне, передавая скипетр и державу еще невидимой луне.

В поисках чем занять себя на оставшиеся мучительно долгие часы до очередного побега в постель, поднимаю со стойки гитару, усаживаюсь с ней и начинаю осторожно водить пальцами по струнам. Инструмент расстроен, плач его уродлив, будто маленький ребенок с ожирением в области глотки рыдал, глотая слезы вперемешку с соплями, а ходящие ходуном складки на шее добавляли тембру еще большей атональности. Немного повозившись с колками, настраиваю струны на слух. Сколько я уже не притрагивался к гитаре? Счет шел на месяцы, но, несмотря на долгое отсутствие близости, держал я ее уверенно, словно последний раз наше взаимодействие происходило максимум вчера. Подушечки пальцев скользили по грифу, отлично помня каждый лад. Пальцы работали в унисон, один не позволял себе не поспевать за другими, из-за чего не возникало ситуаций с полуглухими и нечеткими аккордами. Все отработано, все слажено, все вовремя и без единой запинки. Наиграв пару импровизаций, слышу, что первая струна издает еле различимый писк, который подобно мошке, севшей на объектив видеокамеры, при дальнейшем просмотре пленки перетягивает все внимание на себя. Не разбираясь с природой появления этого дефекта, нахожу кусачки и откусываю ими виновника испорченных музыкальных фантазий.

Ну, теперь хотя бы есть причина выходить из дома.

III

Выполнив все базовые ванные процедуры, дабы не распугивать людей на улицах своим опухше-запущенным видом, и натянув на себя первое попавшееся из громадной кучи наваленных вещей, я, предварительно вызвав такси до ближайшего музыкального магазина, лежал на полу в ожидании уведомления о прибытии моего извозчика.

Короткая минорная мелодия разрезала тишину, напоминая мне, что бесплатное ожидание не вечно, а поэтому мне стоило бы уже поднять свое худое тело с прохладного паркета. Кое-как завязав конверсы, я покинул свое прибежище, с размаху хлопнув входной дверью и пустившись быстрыми шагами по железобетонной лестнице, отбивая подошвами чечетку. Между вторым и третьим этажом я столкнулся с женщиной, которая по совместительству являлась моей матерью. И да, она как всегда несла в своих руках бесчисленное количество пакетов, из которых выглядывали лук-порей, палка салями и прочие съедобные атрибуты тех блюд, которым в будущем суждено быть съеденными в том числе и мной.

– Ну и куда мы такие нарядные собрались?

Что в моей матери вызывало во мне глубокое уважение – так это отличное чувство своего возраста и присуще-необходимого ему стиля. Ей было около пятидесяти, и ее гардероб состоял лишь из той одежды, которая с выгодной стороны подчеркивала детали этого уже чувствительного к определенному типу вещей возраста. Она не выглядела, как женщина, которая безуспешно пытается молодиться, от чего вызывает у окружающих лишь смех. Она не выглядела, как женщина, которая наоборот ненамеренно состаривает себя, осознавая, что ее лучшие годы позади, а сейчас уже можно трансформироваться в трясущуюся от Альцгеймера старуху. Нет, она переходила на свой шестой десяток со степенностью львицы, возглавляющей прайд победившего матриархата.

Я взял из ее рук пакеты, и мы вместе дошли до квартиры. Оставив покупки у порога, я, лениво сопротивляясь, все же взял у матери деньги, которые она в пассивно-агрессивной форме старалась всучить мне в нагрудный карман блейзера. Упирался я лишь из вежливости, понимая, что в первую очередь это необходимо ей, а не мне, для так называемого внутреннего спокойствия – дабы в ночные часы она могла спать сном младенца, зная, что я не буду голодным или в моих карманах не будет дыры, не позволяющей мне доехать до дома как минимум в среднем классе. Несмотря на то, что в моем возрасте многие уже находились в попытках создания общественной ячейки под названием семья, падая из родительских гнезд от неожиданного пинка и разбиваясь об асфальт суровых жизненных реалий, для своей матери я оставался блаженным карапузом – что в две тысячи первом, что в две тысячи двадцать первом годах. Просто теперь вместо пускания пузырей носом, я пускал пузыри ртом, временами рассказывая ей о работах Годара, Феллини и Фасбиндера.

Попрощавшись, мне со второй попытки удалось покинуть подъезд. Заехав на тратуар, передо мной стоял сигналящий фарами черный Škoda Rapid, с водительской стороны которого через опущенное боковое стекло свисала покрытая густым лесом растительности рука с тлеющей сигаретой между пальцев.

Залезши внутрь хэтчбека и усевшись на заднее сиденье, отделанное тканью в сочетании с искусственной замшей, я, не сумев найти для себя лучшего занятия, принимаюсь разглядывать кучера, управляющего чешской кобылой.

Мужчина средних лет ближневосточной внешности – типичный современный представитель сферы услуг в этих краях, собратья которого заполонили таксопарки, рынки и недорогие забегаловки с шавермой. Нареканий у меня к этому не было, чаще всего свою рутинную малооплачиваемую работу они выполняли достойно, хотя и держались на безопасной дистанции от возможности быть полностью ассимилированными окружающим их чуждым этносом.

В салоне душно, несмотря на то, что все стекла в автомобиле опущены. Нос щекочет легкий амбре пота, исходящий от водителя, сидящего в майке-алкоголичке, вздыбленной в области груди от жестких вьющихся волос, больше напоминающих лианы, чем порождения человеческих фолликул.

Медленно продвигаясь по проспекту, подгоняемое сигналящими машинами сзади, но сдерживаемое неторопливыми автомобилями впереди, мое сегодняшнее средство передвижения оказалось в гуще пробки. Мое внимание привлекли пешеходы на тротуаре, не вынужденные подобно мне задыхаться в невентилируемом железном гробу. В такое время в центре города можно встретить несметные оравы молодежи, слоняющиеся без причины по немногим псевдоприличным местам этого когда-то живого города, находящегося в предсмертной агонии, болезнь запустения которого уже отравила и атрофировала без шанса на реабилитацию самые дальние уголки его организма, все ближе подбираясь к еще бьющемуся сердцу.

Я смотрел на проходящих мимо меня девушек, идущих под руку со своими молодыми людьми. Десятки пар, выглядящих идентично, складывалось впечатление, что все они вышли прямиком из копировальной машины, в арсенале которой имелось лишь по одному трафарету на каждый пол.

Однотонная футболка свободного кроя, спортивные тканевые штаны, а также кроссовки неброского цвета – описание внешнего вида девяносто девяти процентов современных молодых женщин, в возрасте от первых наступивших месячных, заканчивая поздним первенцем. Просторное худи, широкие брюки в палитре от темно-синего до черного и все такие же кроссовки неброского цвета – обрисовка девяносто девяти процентов современных представителей мужской половины человечества, которые через пару лет отправятся вкалывать на заводы, обливаясь эмульсией и постепенно подводя себя к славной кончине от рака кожи.

Свернув на перекрестке, машина, ревя от долгого бездействия, рванула по пустой дороге. Еще несколько крутых поворотов, и автомобиль, чудом не врезавшись в веранду летнего кафе, резко затормозил, от чего меня с силой качнуло вперед. Остановился он на подъезде к местному аналогу столичного Арбата. Расплатившись и попрощавшись, я оставил своего водителя, а сам побрел к пешей улице, формой напоминающей гигантского вздувшегося от газов червя. Аромат, царивший здесь, был сродни описанию ее облика.

Главное отличие Арбата от остального города – тут действительно кипела жизнь. Гул, стоящий на улице, не уходил даже ночью, поддерживаемый неоновыми вывесками и уличными музыкантами.

Здешние исторические здания были изуродованы врезанными в них представителями сетей фаст-фудных, магазинами одежды, барами и борделями, которые крайне неумело конспирировались под спа-салоны. В арсенале главной культурной улицы города имелось все, что необходимо среднестатистическому жителю провинции для проведения отличного выходного дня в его глазах: поесть, выпить, заняться сексом – чаще всего оральным (для молодых граждан для этого существовали кабинки в туалетах клубов; для людей, которым возраст и статус претил подобным местам, существовали вышеописанные публичные дома).

Словно в большом живом организме, каждая прослойка местных жителей являла собой олицетворение кровяных клеток, поддерживающих жизнь в Арбате. Молодняк – эритроциты, приносящие загрязнённый кислород с окраин города, слизывая его со стенок родных пятиэтажек, плюясь от копоти и пыли и не давая Арбату испустить дух от нехватки отфильтрованного юными легкими воздуха. Средний возраст – тромбоциты, вливающие денежные потоки, позволяющие поддерживать фасад стенок сосудов, облепленных низкосортными заведениями. Лейкоцитами же были торгаши и владельцы заведений, являющиеся здесь законодательной властью, готовой сжирать заживо тех, кто не хотел играть по правилам и нарушал одну из главных заповедей по поддержанию работы всего механизма. Пройдите сто метров и попробуйте по пути не купить воздушный шарик, сладкую вату или значок, которые отправятся в ближайшую урну, как только улыбчивый торговец скроется в бесконечном потоке толпы – будьте уверены, вас четвертуют на месте.