Артем Белоусов – Маскарад (страница 8)

Я отвечаю, но это не мои слова. А каких последних разах идет речь, мне неведомо. Будто кто-то, живущий внутри, постепенно захватывал власть надо мной. Сначала ноги, теперь – голосовые связки. Пытался ли я сопротивляться этому? Нет, у меня было стойкое ощущение, что гостем в этом теле являлся я, а не неизвестный мне второй его житель, с которым мы были вынуждены делить плоть на двоих.

– Расскажи, с чем тебе довелось столкнуться в этот раз.

Я (или это уже кто-то другой?) пускаюсь в детальное описание своих похождений, стараясь не упустить ни одной детали, из-за чего история получается громоздкой и алогичной. Моя футболка намокает – незнакомка всхлипывает, уткнувшись лицом в мою грудь. На это я сильнее прижимаю ее к себе за талию, а сам носом зарываюсь в ее волосы. Запах, давно забытый, цунами накрывает каждый нерв, разнося тепло по всему телу.

Наш танец становился все медленнее, постепенно затухая. Вот мы уже просто стоим в объятиях друг друга, подушечками пальцев ощупывая каждый сантиметр наших тел, будто бы в надежде в будущем воспроизвести скульптуры на основе тактильных воспоминаний.

Я услышал шуршание татами, а затем почувствовал, что дыхание девушки переместилось к моему лицу. Встала на цыпочки, подумал я. Это вызвало улыбку на моем лице. Ее губы дотронулись до моих, боязливо, словно ей казалось, что будь она настойчивее, я бы тут же исчез, превратившись в песок.

В течение вращения в вальсе внутри меня неуклонно росло желание посмотреть на лицо хозяйки этого дома. Изначально борясь с ним, в момент поцелуя я капитулировал. Атласная лента стала моим белым флагом, который я самозабвенно сорвал с лица и бросил нам под ноги. Глаза девушки были открыты. Думаю, что она ожидала подобного исхода, поэтому на протяжении всего танца не смыкала их, стараясь поймать роковое мгновение. Но забывшись, утонув в моменте нашего слияния, она потеряла концентрацию. Отшатнувшись от меня, девушка прикрыла лицо руками. Но было уже поздно.

Я прекрасно помнил этот лик. Глаза с лисьим разрезом, аккуратный тонкий нос, щеки с живым румянцем, убранная прядь волос за ухо с круглой сережкой на мочке, которую я так часто прикусывал. Я видел это лицо в моменты печали, когда солено-горькие слезы стекали и падали с подбородка, видел его сияющим от счастья, от чего взгляд всегда приобретал хитрый прищур, видел его в моменты сильнейших оргазмов, что изводили спазмами все ее нутро. Я не должен был видеть его сейчас. Для меня это стало понятным слишком поздно и, начав поиски оправданий своим действиям, я ощутил тупой удар в грудную клетку.

Все вокруг пришло в движение, мои легкие рвались, захлебываясь в кровавом водовороте. Комната исчезала, теряясь в наступающей тьме, и последним, что я увидел перед окончательным падением в пропасть, были испуганные заплаканные глаза Ви.

II

Из открытого окна веяло легким ветерком, вальяжно перемещающимся по комнате и треплющим волосы, разбросанные по подушке, на которую была водружена моя голова; словно приговоренный к казни через эшафот, лежал я по струнке, не позволяя себе дернуть ни единым мускулом. Для полной картины не хватало лишь фиксации ремнями моего окаменевшего тела к кровати, а на шее двух досок с прорезанной горловиной. Вместе с ветром с улицы доносился хохот и крики детей, резвящихся на игровой площадке, чей возраст был близок к доисторической эпохе. Помнится, и я успел попользоваться ею по предназначению в своем, уже далеком детстве.

На дереве, что упиралось своими тяжелыми ветвями в стекла иллюминатора моего прибежища от внешнего мира, неизвестная мне птица решила взять на себя амплуа моего личного будильника. Слушая переливы ее трели и глядя на потолочную плитку из пенопласта, на которой в юном возрасте я так часто видел психоделические узоры, проникающие в действительность из неумолимо наступающих грез, я начал смутно припоминать те вещи, что произошли со мной накануне; будто бы паук с длинными цепкими лапами внутри моего мозга перебирал картотеку и доставал необходимые карточки, записанные под диктовку стоящей поверх извилин бабочки Грета Ото, которая с биноклем в лапках регистрировала то, что ей удалось увидеть через огромные полупрозрачные призмы-зрачки.

Передо мной начал проигрываться беститровый диафильм: Кедо, вермут, лес, висельник, мандолина… Дойдя в череде слайдов до диапозитива с изображением мохо, я встаю с постели и подхожу к открытой створке окна.

Птица, уже, по-видимому, успевшая пересесть с лиственницы на оконный водоотлив, продолжала свое песнопение, с интересом заглядывая в мои небогатые апартаменты. Приоткрыв пошире окно, я попытался посадить ее к себе на ладонь, но, заметив приближение моей руки, птица резко оборвала свой мелизм, сорвалась со своего насеста и запорхала в воздухе, со звуком скрывшись за листвой дерева. Это была синица, полноправный житель городских артерий. Взяв с подоконника пачку «Лаки Страйк», я снова отправился в постель, по пути досматривая оставшиеся слайды.

Закурив от спички, я выбросил ее в кружку, стоящую на столе, который примыкал к изголовью кровати. Спичка зашипела, вынудив меня заглянуть внутрь сосуда. Передо мной предстали ополоски, если судить по запаху, зеленого чая с мелиссой. Как я добрался до дома для меня оставалось загадкой, ибо воспоминания предыдущего вечера и ночи находились под черной траурной вуалью, от чего разглядеть их детали было весьма затруднительным. Для прояснения обстоятельств я поднял телефон, забитый под подушку, и открыл мессенджер, ища диалог с Кедо, – человеком в независимости от своего состояния старающегося не упускать прелесть светового дня, которую мне было не дано понять. В переписке с ним находились десятки фотографий со вчерашнего кутежа, и я, потушив в новоиспеченной пепельнице окурок, принялся разглядывать их вполглаза.

Если судить по запечатленным моментам, то сценарий был типичным, уже избитым и наскучившим. Начав с некрепкого напитка, мы, по его окончанию в наших бокалах, отправились в ближайший алкомаркет в поисках того, что сможет утолить нашу алкогольную жажду. На одной из фотографий засветилась бутыль с зеленой жидкостью, объяснявшая мое нынешнее состояние. С абсента не бывает плохо физически, но приходится платить провалами в памяти за столь великодушную уступку. Начиная с одиннадцатой фотографии, в нашей фотосессии появляется Вивэ, на фоне которого мы выглядим как не ощетинившиеся зеленые юнцы. Коренастый, с густой бородой и зататуированными руками – видимо, будучи уже полумертвыми от концентрации промилле в нашей крови, мы вызвонили его с целью отстрочить окончание нашего шабаша посредством вливания в него свежих жизненных сил в лице нового участника.

Досмотрев фотоальбом, я отправился на кухню делать себе растворимый кофе. Взяв первую попавшуюся кружку, насыпал в нее черную отраву, добавил к ней сахар, а затем залил кипятком вперемешку с топленым молоком. Напиток, который в трезвые дни являлся моим основным топливом, поддерживающим жизнедеятельность организма.

Если бы сегодня, встав после долгого пребывания в отключке, я не смог найти составных моего живительного нектара, то все, что мне бы оставалось – это отправиться обратно в постель и пребывать в состоянии сомнамбулы из «Кабинета доктора Калигари», ожидая, когда до моих ноздрей дойдет горьковатый запах смоляного напитка, который позволит совершить акт восстания из мертвых. Если бы меня оставили без кофе на месяц, думаю, что я бы дошел и до лунатических расправ над ни в чем неповинными гуляками под стать Чезаре.

Сделав первый глоток, заметил, что на часах без четверти пять. Дом пустовал, что было странно – чаще всего к этому времени мать уже приходит с работы, неся за собой неисчислимое количество пакетов, чтобы прокормить прожорливое семейство, членом которого являлся и я. Мне же лучше. Дело в том, что мне была свойственна непереносимость громких голосов и повышенных тонов – грешком, которым славился каждый обитатель этой жилплощади, исключая меня. Началось это не так давно, и мне сложно припомнить, что стало первопричиной нетерпимости «шумового холокоста» (термин, который я часто употреблял, лишь заслышав громкие возгласы подле себя), сделавший меня крайне раздражительным за последние два-три года. Делаю второй глоток и ответ приходит сам собой, даже не спрашивая, нужен ли он мне. Это была Ви.

Ви. Вторгнувшись в мое сегодняшнее сновидение, она выбила меня из колеи. Когда последний раз ее образ являлся ко мне, неся за собой последующие подавленно-угнетенные дни и бессонные ночи? Последние полгода я точно контролировал себя, закрыв в своем разуме комнату на ключ, где она сидела в позе сэйдза, умоляя выпустить ее под любым предлогом. Я делал вид, что глух, что вовсе не замечаю этих слезливых мольб, закрывая свои уши и начиная повторять про себя мантру, что все это не взаправду, а в храме своего тела, своего духа, единоличным владельцем являюсь только я. В какой-то момент я перестал слышать в голове ее нежный голос, который с каждым приступом становился все слабее. Но, судя по событиям, произошедшим в последнем сне, она просто перестала растрачиваться на бесплодные попытки, резонно решив набраться сил и, вместо сладких уговоров заискивающе-жалобным тоном, открыть дверь с ноги. Что ж, ей это удалось.