Артем Белоусов – Маскарад (страница 10)

Дойдя до нужного магазина, я вошел внутрь. Комната с приглушенным светом, небрежно обставленная бюджетными инструментами; мне за столько лет по-прежнему оставалось неясным, как владельцы умудрялись оставаться на плаву. Каждый раз входя в эти стены, я видел лишь скучающего продавца-консультанта, то сидящего возле монитора и смотрящего записи стендапов, то с гитарой, на которой он лениво упражнялся в терциях.

Мы были знакомы с моих четырнадцати лет, возраста, когда у меня появился мой первый музыкальный инструмент, и я стал постоянно-вынужденным посетителем этого заведения; можно сказать, что он видел мое созревание и метаморфозу из сияющего амбициозного ребенка, открывающего для себя окружающий мир, в пессимистично настроенного ко всему человека, все глубже уходящего внутрь себя.

Мы поздоровались молчаливым кивком. Зазубрив за все посещения мой стандартный выбор, продавец отправился в коморку за поиском необходимых мне товаров, пока я разглядывал витрину с укулеле внутри. Ассортимент здесь не менялся годами, так что интереса от созерцания продукции у меня не возникало: я помнил каждую царапину на деках, неаккуратно сделанные порожки, неровности слоев краски. Действие это было скорее автоматическим, дабы скоротать время ожидания.

Вынеся мне два комплекта струн, продавец уселся за свое рабочее место и взял протянутые ему деньги, начав пробивать товар и оформлять чеки. Мой телефон истошно завопил, оповещая о входящем звонке.

– Привет. Ты придешь сегодня? Я писала тебе, но ты отсутствовал в сети весь день, и вот, решила позвонить. Если что, то я в центральном парке, можешь подходить.

Этот голос мне был незнаком. Девушка, судя по интонации, выдавашей плохо скрываемую изнуренность, уже давно ожидала моего появления. С кем я планировал сегодня встречу? Когда я договаривался на нее? Немного сконфузившись, я все же ответил, что скоро предстану пред ней. Положив трубку, я забрал свои покупки, попрощался и покинул магазин, оставив моего давнего знакомого в полном одиночестве, которое я на какое-то время беспардонно прервал.

IV

По дороге к парку, я по крупицам смог восстановить историю моего знакомства с безымянной девушкой. Таковой она была, так как ни в переписках, ни в телефонных контактах ее имени не фигурировало. Явилась она в мою жизнь из тиндера – приложения, успешно играющего на почве, сдобренной компостом из неподконтрольного сексуального либидо и потребности человека быть желанным. Я же оказался затянут в эту порочную трясину впоследствии эксперимента над собой, который мне посоветовал приятель из СП. Суть его состояла в том, чтобы замерить время, за которое люди, взирающие на тебя приветливым взглядом со своих скрупулезно составленных анкет (для предельно обширного одобрения, само собой), превратятся в обезличенных существ, ничем не отличающихся друг от друга. В моем случае этот забег длился не более десяти минут. Внимательно изучив первые анкеты, я подмечал схожие приемы, которыми меня пытались убедить свайпнуть вправо. Затем лица начали терять в четкости, разобрать отдельные детали становилось все сложнее, будто кто-то медленно крутил ползунок размытия вверх. Спустя еще мгновение я ощущаю себя покупателем в мясной лавке. Со всех сторон меня окружают туши, подвешенные на крюк, обильно спрыснутые аэрозолем от мух и тщательно обмазанные маслом для раззадоривания аппетита в пресыщенных посетителях. За витриной, на которой расположен огромный кассовый аппарат, стоит грузный кассир. На его лице густые усы, кончики которых напоминают закруглённые у основания костры, а руки по локоть измазаны в генитальных выделениях. Крайне любезно он за дополнительную плату предлагает измазать тела всяк сюда входящих самодельным миро, что в огромных канистрах расположено за его спиной. Особо тщательно он сдобрит им пах согласившегося, после чего также подвесит на крюк и, быть может, кто-то и приобретет новоиспеченный лот для вечерней евхаристии, дабы в полночь вкусить плоть Христа XXI века, порочно зачатого и посыпаемого дождем осудительных камней со своих первых дней пребывания в этом мире.

Мои потуги провести причинно-следственную связь, благодаря которой я договорился на целую встречу с человеком, знакомство с которым произошло в столь отторгающем для меня месте, по-прежнему не давали результатов. Выдвинув для себя правдоподобную теорию, что я, по классике изрядно выпив, завязал с Безымянной диалог, итогом которого стала обоюдно одобренная прогулка, я вошел в парк.

Подойдя к палатке с сахарной ватой, я позвонил по номеру, расположившемуся на верхушке журнала вызовов, с целью узнать нынешнее местоположение нежданно появившегося спутника на этот вечер. Примерно поняв, как строить свой маршрут, я отправился ускоренным шагом по направлению к уличному тиру, соседствующему с каруселью, с которой доносились радостные детские вопли. Увидев одиноко стоящую девушку с каре, я решил рискнуть и помахал ей с надеждой, что она узнает меня, благодаря чему бы мне не пришлось как дураку выискивать Безымянную, прищуриваясь и разглядывая лица женщин, чего-то или кого-то ожидающих. Я попал в десятку, ею в действительности оказался предмет моих розысков. Помахав мне в ответ, она устало шоркала в мою сторону, явно проведшая здесь ни один томительный час. Когда же она подошла вплотную и приобняла меня, я удостоверился, что лицо мне хотя бы отдаленно знакомо, после чего мы отправились присесть на одну из лавок, стараясь найти среди них представителя почище и поопрятнее.

Устроившись, Безымянная, или же просто Б., подняла и поставила ноги на скамейку, взяв их в замок руками, после чего принялась что-то мне рассказывать, а я, делая вид, что слушаю, начал ее доскональный осмотр.

Небольшого роста, в очках с белой половинчатой оправой и широкой вязанной кофте, Б. походила на сову, сидящую на кроне ели. Ее уханье доносилось до меня с задержкой, иногда я даже отвечал на него простыми фразеологизмами, не особо вдаваясь в контекст. Быть может, мои ответы и вовсе были бессмысленными, но Б., то ли боясь потерять меня в лице, пускай и не особо благодарного, но все же хоть какого-то собеседника, то ли просто из вежливости, не пыталась меня поправлять.

Закурив, я предложил сходить в кино, резонно указав ей на то, что она весь день провела на ногах и продолжать бессмысленные скитания по городским улочкам не самый лучший вариант. Б. согласилась.

По пути до кинотеатра я был молчалив, лишь временами, будто немому вернули умение членораздельно произносить слова, начинал без умолку тараторить со скоростью клюва дятла, разрушающего кору хвойного дерева. Происходило подобное из-за того, что до моих ушей каким-то образом иногда добирались целые предложения, вылетавшие из рта Б. и выволакивающие из моей памяти истории, произошедшие со мной годы назад. Рассказывая их, мне хотелось просто добавить своего удельного веса в диалог, чтобы у моей собеседницы не сложилось впечатление, что она единственная из нас двоих тянет лямку этого противоестественного взаимодействия, родившегося по воле тиндеровского Господня.

Как-то мне довелось снимать квартиру напополам со своим старым добрым другом Гиро. Парень был смышлёный, но не нашедший себя в этом мире, и, я думаю, в дни нашего сожительства его пессимистичный фатализм по отношению к своей планиде достиг апогея, снеся собой уже на тот момент хлипкую, но еще не до конца прозрачную вероятность начать классическую жизнь с неплохо оплачиваемой работой с графиком пять через два, небольшими прелестями летнего отдыха за границей, спиногрызами, зачатыми им по расписанию с партнером, с которым бы он познакомился через своих знакомых, так как человек он был тихий, нерешительный и не особо говорливый. Мы были очень схожи характерами и воззрениями, с одним маленьким, но ключевым отличием – Гиро не было свойственно романтизировать действительность и видеть поэзию вокруг.

Причины, сведшие нас под одной крышей, со стороны казались абсолютно несходными. Я заканчивал работу над своим песенным альбомом, стараясь придать ему лоска и штрихов, добавляющих смысловой и музыкальной глубины, приняв для себя решение, что смена привычной локации поможет разгрузить голову и отрезвить взгляд. Гиро же просто решил развеяться, покинув материнские хоромы. Но все это было голословно, лишь прикрытие от интересующихся глаз; алиби, на случай, если кто-то заподозрит что-то неладное.

Мы оба бежали от себя. Я намеренно затягивал работу, боясь, что, подойдя к финалу, я останусь у разбитого корыта и потеряю маяк, что до этого указывал мне лучом света путь, по которому я мог двигаться, находя в этом движении смысл всего своего существования, пускай и плачевного, на мой взгляд. Корыто Гиро же уже было сломанным на части, временами он приносил к нему банку клея, опускал в нее кисть и промазывал гниющее дерево, оборачивающиеся в труху прямо в его руках.

Начало нашего соседства было наполнено ребяческой радостью и необоснованным оптимизмом. Студия, изначально снимаемая Кедо с Геллой, оставленная ими ради более комфортной конуры, была захвачена нами – не хватало лишь флага в середине комнаты самопровозглашенного государства «Потерянных людей». Словно тараканы, мы оставляли кладки яиц, представляющие из себя наши личные вещи, которыми забивали углы стен, шкафы и всю доступную нам площадь. Отравляя спорами своего существования кислород вокруг нас, мы, незаметно для самих себя, всего за неделю уничтожили уют, создаваемый счастливой парой в течении долгих месяцев. Пустые бутылки из-под сидра, виски, джина заполняли собой пол; в какой-то момент мы начали ходить по покатому стеклу, перетекая со своих спальных мест лишь в случае надобности дойти до уборной. Каждое наше утро начиналось с коктейля на водочной основе, а вечер проходил уже под предводительством бесконечных шотов, временами незаметно нас усыпляющих.