Артем Белоусов – Маскарад (страница 11)
Бесконечная вереница пробуждений в алкогольной интоксикации была оборвана Гиро. В один из дней, когда солнце еще не поднялось из-за горизонта, он, скинув с себя одеяло, намеревался раз и навсегда порвать свои связи с прошлой жизнью и ступить на верный путь, избранный для него если не господом Богом, то как минимум кем-то, лишь чутка уступающим в своей власти Всевышнему. Изначально, приняв все это за представление, разыгрываемое передо мной еще не отрезвевшим до конца Гиро, меня пробирало на смех, дополняемый колкими и высмеивающими его поведение фразами. Но, заметив, как он пошел в ванную комнату, а по окончанию экзекуций над собой за закрытой дверью, вышел гладко выбритым, свежим и приятно пахнущим, мне стало не до шуток. Предприняв несколько попыток расспросить его, что же послужило толчком к столь радикальным изменениям в его голове, я не услышал ответа. Гиро лишь молча улыбнулся, сказав, что все расскажет чуть позже, после чего покинул наш общий смердящий притон.
Настолько кардинальная смена парадигм, осуществленная моим другом всего за пару минут активных действий, даже меня вынудила отложить стакан в сторону. Найдя в завалах свою гитару, я принялся играть, ожидая возвращения Гиро, который бы мне поведал о своем Божественном откровении, снизошедшим ему прошлой ночью.
Спустя пару часов он вернулся, но от прежнего парящего состояния не осталось и следа. Войдя в комнату, Гиро не говоря ни слова налил себе водки, закурил и уселся на первый подвернувшийся табурет, глядя пустым взглядом сквозь меня. Не решившись нарушить повисшую над нами тяжелую тишину, я отложил гитару в сторону, и, проявляя солидарность со своим соседом, также наполнил свой стакан ядом на основе спирта.
На следующий день Гиро вернулся в свою прежнюю ипостась молчаливого соседа, сосуществующего со мной и бутылками. Но спустя несколько суток все повторилось вновь. Приподнятое настроение, живой взгляд, обещания открыть свою тайну за семью замками, и точно такой же финальный безмолвный аккорд, раздавливающий нас обоих. Может, этот цикл возобновлялся бы бесконечно, если бы в один момент я не принял инициативу на себя, задав по его очередному возвращению вопрос, посвященный его времяпрепровождению в часы, когда он покидал нашу собственноручно воздвигнутую темницу.
Достав из холодильника бутылку Хайнекена, Гиро, сделав глоток, начал повествовать о своих прогулках, окутанных дымкой тайны. Как оказалось, он знакомился с девушками в тиндере, оказавшими заинтересованность в его анкете и написавшими ему первыми. Прообщавшись с ними недолгое время и получив от них приглашение на прогулку, Гиро соглашался, отправляясь на вылазку из тюремных стен нашего острога. В один момент он совмещал сухое общение с тремя-четырьмя возможными партнерами, жонглирую чатами с ними подобно циркачу со стажем.
Подобные истории, будь они поведаны любым другим собеседником, вызвали бы у меня поток трунящих речей, обличающих рассказчика в его глупости, закомплексованности и безудержном зуде в области лобка. Но с Гиро я был серьезен, губы мои не дрожали в еле сдерживаемом истерическом хохоте, наоборот, я сидел с каменным лицом, присущим соболезнующим, поддерживающим своих друзей во время тяжелых времен, омраченных смертью близкого родственника. Я понимал, что все эти хаотичные попытки социального взаимодействия продиктованы не желанием получить легкую порцию дофамина, но являли собой последний выход «Ямато», где грандиозным линкором был сам Гиро, посыпаемый торпедами призрачной надежды занять свое место под солнцем, которое как хоругвь угрожающе свисало над инакомыслящими, не принимающими законы мироустройства. И если меня это солнце слепило, постепенно выжигая мои глазные яблоки, испещряя кожу волдырями, доводя кровь в венах до кипения, то Гиро оно приносило мучения иначе, привлекая своим теплом, но оставаясь недосягаемым, будто кто-то, как только он подходил к источнику света достаточно близко, отодвигал его на дистанцию, чуть превышающую расстояние вытянутой руки, не позволяя дотронуться до желаемого хотя бы кончиком пальца.
Мой вопрос стал для него концом безуспешных блужданий. Я поймал его за руку, будто маленького ребенка, тянущего свои ручки к зеленым яблокам, растущим на дереве соседнего садового участка. Подсознательного он ждал этого, и, думается, излив свою душу, он поставил безапелляционную точку. Линкор был потоплен, звезда млечного пути взорвалась, предварительно раскалившись до предельной температуры. Гиро вернулся в родную гавань после недолгих плаваний, не найдя себе места вне своего маленького островка, где он в тишине продолжит одиноко проводить оставшиеся ему дни.
Думал ли я, идя под руку с Б., что меня ждет участь, настигнувшая Гиро? Само собой, нет, ведь для меня она не была вожделенным спасением, которого он без толку искал в каждой встречной. Для себя я давно решил, что помощь в вызволении меня из застенка будет сродни электросудорожной терапии, которая постепенно превратит меня в овощ, пускающий слюни. Пыточная, сооруженная мной для себя же, давно въелась в мой генетический код, иногда даря мне сладкие минуты наслаждения. Путь любого романтика оканчивается финишной лентой, за которой его ожидают лишь изуверские самоистязания, постепенно остающиеся единственным источником ощущений. Я не был исключением.
Зайдя в кинотеатр, здание которого явно нуждалось в реставрационных работах, я попросил Безымянную присесть на прохудившийся пуфик, а сам отправился изучать афишу. Крутили здесь лишь ретроспективные картины, и, обрадовавшись, что на следующем сеансе немногочисленных зрителей ожидает «Мамочка и шлюха» Эсташа, я чуть ли не вприпрыжку направился к кассе. Приобретя билеты, я рухнул на соседний от Б. пуфик, галантно попросив ее рассказать очередную историю, сюжет которой мне был неинтересен, а единственной ее функцией являлось создание белого шума, дабы не пребывать в гнетущей тишине.
Спустя, по ощущениям, нескольких долгих десятилетий, билетер таки соизволил открыть зал. Показав ему билеты, мы прошли в небольшое помещение, облитое тусклым светом ламп, расположенных под потолком. Заняв свои арендованные на время показа кресла, Б. погрузилась в свой смартфон, листая новостную ленту, состоящую преимущественно из постов, содержание которых сводилось к проблемам непонимания обществом людей, считающих себя особенными. Что еще смешнее, под каждой из подобных записей собиралось многотысячное стадо из нестандартных уникумов, онанирующих на свою надуманную неординарность и эякулирующих словесным поносом в комментариях.
Свет погас, послышался звук кинопроектора, на экране проявились вступительные титры. Безымянная убрала телефон, запрятав его в свою сумку, после чего водрузила голову на мое плечо, глубоко вздохнув. Я же, закинув ноги на спинки кресел из ниже стоящего ряда, не предал этому особого значения. Мне было очевидно, чем обычно оканчиваются парные просмотры фильмов в пустых кинозалах. Моей надеждой на исход, не требующий физического контакта со спутницей, был конский хронометраж Эсташевского кинополотна в три с половиной часа, вынести который современному человеку практически не представлялось возможным. Ожидая, что на втором часу она уснет, я рассчитывал спокойно досмотреть фильм, а может быть и вовсе покинуть кинотеатр, оставив ее в уединении со своим сном, что подкрадется из мрака кинозала и без стеснений схватит ее своими пушистыми лапами, шерсть которых пропитана клофелином.
Мой план провалился. Шел уже третий час просмотра, а Б. и не думала засыпать. Более того, не увидев в фильме ничего для себя интересного, она приступила к наступлению. Закинув свои ноги мне на джинсы, предварительно незаметно для меня избавив свои стопы от ботинок, Б. принялась водить ими по передней стороне моего бедра. Не увидев ответной реакции, Безымянная, крепко схватив мою голову, с силой развернула ее к себе, после чего подтолкнула ее к своему лицу, вцепившись зубами в мои губы. Прикрыв глаза, она рыскала языком в полости моего рта, будто ища там запрятанную капсулу с цианидом, в надежде то ли спасти меня, то ли выкрасть ее для себя, прекратив свои, неведанные мне муки. Попавши в капкан из пары женских рук, я сидел в противоестественной позе и не проявлял никакого сопротивления, равно как и участия. Отдавши ей свое тело, дабы она вдоволь наигралась и успокоилась, я косился в сторону экрана, на котором персонаж Жан-Пьера Лео читал свой откровенный монолог, обманчиво адресованный к Веронике в исполнении Франсуазы Лебран, но на деле обращенный к зрителю, с которым он устанавливал прочный визуальный контакт.
Насытилась Б. лишь к концу сеанса, отпустив меня за несколько минут до окончания фильма. Видеоряд, проецируемый проектором на тканное матово-белое полотно, окончился, а лампы вновь вернули зал в его былое состояние, заливая помещение приглушенным светом. Безымянная, достав из сумки карманное зеркало и влажные салфетки, начала поправлять макияж, особо тщательно корректируя конторы губ, которые после почти часовой трапезы пропали в розовом месиве помады, размазанной по всей нижней части лица.
Выйдя из кинотеатра, я поинтересовался, понравилось ли ей кино. Не слушая ответ, я думал, как мне деликатно избавиться от своей случайно обретенной пассии. После ее столь активных действий во время кинопоказа, я предполагал, что при хорошем стечении обстоятельств для Б., произошедшее на замшелых креслах, свидетелем чего был огромный экран подле нас, стало бы лишь аперитивом перед главным блюдом, которое ожидало бы ее в постели, пригласив она меня в свои апартаменты. Блюдо это было бы уже настоявшимся и выделившем соки для минимизирования рисков болезненного употребления.