Артем Белоусов – Маскарад (страница 13)

На радио, незаметно для меня включенным моим полуночным водителем, нас поприветствовал хриповатый голос бестелесного ведущего, притворяющегося, что все песни, играющие в программе – выбор зрителей, но, судя по репертуару, плейлист был полностью скопирован из его личной коллекции CD-дисков, и уж точно не котировался местной аудиторией. После недолгих попыток диктора произнести внятный монолог, из автомагнитолы донеслась «Choci Loni» группы Young Marble Giants, – композиции, которую я узнаю с первых ритмичных ударов драм-машины.

Раньше я был любителем устраивать длительные ночные поездки на такси с наушниками в ушах, осматривая город, который был мне еще интересен и не успевший осточертеть до черта, попутно записывая приходящие мысли и двустишия в блокнот, болтавшийся в моей сумке, а ныне навсегда утерянный. Астигматизм, близорукость и алкоголь в крови создавали интересный фотофильтр, накладывающийся на мое мироощущение. Смазывая свет, исходящий от фонарей, светофоров, горящих огней малочисленных окон и редко проезжающих машин, картина в моих глазах была схожа с работами Виллема де Кунинга, если бы свои произведения он выполнял с помощью люминесцентных красок. Сейчас, проезжая по освещенному мосту под музыку, часто сопровождавшую меня в былых бесцельных скитаниях, я снова начинал ловить ощущения, которые, как мне казалось, захоронены настолько глубоко, что всплыть им уже было не суждено.

Машину начало потряхивать, она тяжко поднималась в горку, под колесами перемалывались маленькие камни, перемешанные с песком и грязью. С горем пополам наш транспорт сумел забраться на плато, шум двигателя стал еле различимым, оставив нас в молчаливой тишине, нарушаемой лишь бормотанием радио на фоне. Не вынимая ключа зажигания, хозяин авто подобрал бутылки с задних сидений, и мы устроились на капоте, подсвечиваемые все еще работающими фарами, прорезающими слои мрака перед собой, от чего тени, отбрасываемые от наших тел, приобрели искаженные пропорции, будто нанесенные на землю немецкими экспрессионистами двадцатых годов.

Подав мне штопор для вина, всегда хранившийся у моего сегодняшнего собутыльника в бардачке на случай встречи со мной, и сделав глоток джина, от которого его лицо озарилось улыбкой маски Кокусикидзё театра Но, Вивэ оповестил меня о том, что Мелла – его бывшая – на время вернулась в город.

Меллу я видел всего пару раз за свою жизнь, и, думается, узреть ее снова шанса мне уже не выпадет. Она была чуть младше нас, из-за чего их былые взаимоотношения с Вивэ строились под флагом прожжённого патриархата с легкими нотками психологического абьюза. Глядя своему возлюбленному в рот и стараясь полностью соблюдать заповеди, написанные его матерью для потомков на скрижалях Завета «духовно-скрепной семьи», с каждым месяцем она все четче осознавала, что их партнерство по постели постепенно подводит ее к клетке из чехословацкого хрусталя. В случае же штампа в паспорте Мелла, заключенная за решетку, была бы водружена на полку соседствовать с чайными сервизами, которые для автора священных предписаний, воспитанного в период советского застоя, являли собой олицетворение показушного достатка. Подобная участь была явно не во вкусе совсем еще юной девушки, так что в какой-то момент отношения были разорваны в одностороннем порядке.

После расставания с Вивэ Мелла переехала в СП., – город, воспринимаемыми жителями регионов как утопичный мегаполис, сулящий им счастливую жизнь в стиле гедонистического либертинажа, с огромными суммами на банковских картах и повсеместно открытыми дверями. Слушая рассказ своего друга о последнем разговоре со своей бывшей, поведавшей ему о том, как она снимает маленькую комнату, соседствуя с жигало, наркокурьером и вебкам-моделью, я усмехнулся. Очередное дитя с обманутыми ожиданиями, которое через несколько лет в ужасе вернется в родные палестины, испуганное и мечтающее лишь о каждодневном куске хлеба и комфорте родительской квартиры.

Пока до моих перепонок доносился баритон Вивэ, мои ногти, обдирая этикетку, обнажали бутылку из синего стекла. Глаза встретились с ликом Мадонны с младенцем на руках, которая отказывалась поддаваться усилиям пальцев и оставалась нетронутой вокруг свисающих клочков бумаги. Всматриваясь в бахрому коротких рукавов ее платья, я задался вопросом, когда последний раз я брал точно такую же бутылку. Распутывающийся клубок, состоящий из истонченных нитей воспоминаний, увлекал меня все дальше от настоящего. Голос, издаваемый моим собеседником, уносился эхом прочь, а лицо Мадонны начало преобразовываться, постепенно принимая давно знакомые мне черты.

V

Полупустой трамвай, вагон которого залит светом июльского солнца, неспешно бредет по путям, сопровождая свой ход металлическим лязгом колес и плеванием искрами из штанг. Плетясь под проводами воздушной контактной сети, чьи переплетающиеся волокна накрывают железную гусеницу сплошной паутиной, трамвай в который раз тормозит у пустующего остановочного павильона, словно намеренно растягивая мой маршрут.

Находясь на одиночном месте, я внимательно вслушиваюсь в объявление остановки, чтобы не упустить свою – сегодняшний путь мне знаком плохо. На соседних местах, отдаленных от моего узким проходом, сидит старушка с сумками, от которых исходит приятный аромат зелени. Убрав свои пожитки на место у окна, она пересаживается поближе ко мне и здоровается.

– У вас глаза горят, молодой человек. – со старчески-располагающей улыбкой пожилая женщина обращается ко мне. – Сразу видно, что влюблены – с добрым смехом добавляет она.

Я покрываюсь легким румянцем, который отвечает за меня.

– Даже не верится, что и я когда-то была такой. В университетские годы у меня был ухажер из другого города, мы вели переписку. Ох, какой статный юноша был! Была б фотография, показала, но…

Извиняясь, перебиваю ее с просьбой сообщить мне, когда будет моя остановка, после чего, снова принося извинения, прошу ее продолжить свой рассказ.

– Ну конечно, милок. На чем я остановилась… Ах, да. Юноша, наверное, твоего нынешнего возраста. Черные брови, высокий, широкоплечий. Я голову теряла в ожидании писем, ходила на почтамт, если весточки его вовремя не приходили. Как я его любила… – старушка трясущимися руками достала платок из кармана вязаной безрукавки, накинутой на летнее платье в цветочек и, шмыгая носом, сначала протерла лоб от капелек пота, а затем глаза, в которых стояли слезы.

Выждав паузу, пока она придет в себя, я аккуратно поинтересовался, знает ли она что-то о нем нынешнем.

– Так ведь помер через два года, как мы с ним общались. А узнала я только через семь месяцев. Письмо пришло от его родственников, видимо знали, что мы с ним общались. – на этих словах мой собеседник совсем поник и будто ушел в себя, где его молодая копия бродила по воспоминаниям, тщетно стараясь воссоздать детали, упущенные старческой памятью.

Снова протерев глаза платком, старушка вышла из недлительного анабиоза, лицо ее озарила улыбка и она, решив, что на сегодня с нее хватит путешествий по прошлому, спросила про пассию, к которой, как она верно подметила, я ехал с трепетом, присущим человеку, потерявшим голову от нахлынувших чувств. Я, стараясь описать ее, не смог подобрать ни единого слова, промямлив бессвязный набор звуков. Протянув свою морщинистую руку к моей, которой я пытался помочь себе в описании, размахивая ей во все стороны, будто подгоняя слова к горлу, и слабо ухватив ее, старушка жестом ответила мне, что это абсолютно нормально, после чего предложила угостить мою избранницу добытыми с огорода сокровищами. Еле отказавшись от такой щедрости, мы продолжили путь в тишине, улыбаясь каждый о своем.

Спустя несколько минут, легонько ткнув меня в плечо, мой попутчик оповестил меня о том, что следующая остановка будет моей. Когда двери трамвая открылись, мы сердечно попрощались, и я спрыгнул с вагона на тротуарную плитку.

Дождавшись зеленого света светофора, я перешел дорогу и зашел в ближайший газетный киоск, в котором в жару всегда присутствует холодильник для напитков. Купив себе колу, я отправился дальше, ступая по раскалённому асфальту, температура которого угрожала обратить подошвы моей обуви в подобие сыра, проведшего пару минут в микроволновке. Идя быстрым шагом, подходя к пункту назначенной встречи, я все заметнее замедлялся. Я ждал этого свидания отчаянно, как ожидают новостей во время тяжелейшей хирургической операции, но то, что сегодня могло бы стать его Grand Finale, одновременно притягивало и пугало меня.

Я знал, что факт того, что наша встреча состоялась – это уже моя личная победа, безоговорочная и не подлежащая нареканиям с чьей-либо стороны. Она сдалась по собственной инициативе, а вялое сопротивление, которое она мне оказывала несколько дней кряду, было всего лишь формальностью, необходимой по церемониальным обычаям, добавляющим пущей драматичности и эффектности неизбежному торжеству.

От нее пришло сообщение, оповещающее меня, что она уже на месте, из-за чего мой шаг ускорился. Трясущимися руками открывая бутылку для очередного глотка от пересохшего горла, я проливаю на свою футболку немного газировки, которая тут же превращается в бордовое пятно на белом хлопке. Я не обратил на это внимания. Сейчас для меня существует только один человек, что ожидает моего появления на нашем месте встречи, и каждая потраченная впустую секунда умаляла меня в моих же глазах.