Артем Белоусов – Маскарад (страница 15)
Grand Finale наступил, результатом которого стал наш самозабвенный отказ от существования в обособленных оболочках, вместо чего мы выбрали жизнь единым переродившимся существом. Не было больше меня, не было Ви, не было ничего вне наших тел. Лишь подвешенная в невесомости окутавшей нас тьмы новая форма жизни, за одним из ушей которой все так же покоился сорванный цветок ромашки.
Часть III
I
Мое лицо накрыто собственной ладонью. Пальцы сжаты между собой, из-за чего кончик носа до боли сдавлен, затрудняя дыхание. Пытаюсь убрать руку, но чуть не падаю вслед за ней со своего насеста. По ощущениям, я водружен на бархатный трон, под ногами изредка издается хруст сухих ветвей. Правая рука плотно примотана обрывком ткани к подлокотнику – я чувствую, как под покровом жесткого материала, напоминающего марлю, моя кожа содрана до мяса, от чего перевязка намертво прилипла к поврежденному предплечью. При малейшей попытке привести конечность в движение, я ощущаю острую боль, отдающуюся столпом искр в глазах. Левая рука закреплена на лице с помощью точно такого же клочка, туго перевязанного узлом на затылке.
Слышу чьи-то шаги, эхом отдающиеся по просторному помещению. Не могу распознать в каком направлении от меня исходит звук, но холодные отзвуки поступи выдают под ногами незнакомца пол, выполненный из мрамора. По приближению шаги замедляются, теперь я могу определить, что таинственный гость находится справа от меня. Его кончики пальцев робко касаются повязки на моем предплечье, что, к моему удивлению, не вызывает мучительно-болезненных прострелов. Давление на правой руке ослабевает, спустя несколько секунд она полностью освобождена от оков. Незнакомец, взяв меня за нее, помогает мне покинуть трон.
Я еле держусь на онемевших ногах. Спаситель оказывается за моей спиной, его ладони легко поддерживают меня за лопатки, чего хватает, чтобы я не упал навзничь. Придя в себя, силюсь снять повязку с головы, но чувствую прикосновение к моей длани, останавливающее меня от этого действия.
– Рано.
Незнакомцем оказалась женщина. Она отводит меня чуть поодаль, после чего отходит от моего ослабшего тела. До меня доносится тихое шуршание ветвей, а спустя мгновение раздается хруст ломающегося дерева. Понимая, что сопротивляться для меня не имеет особого смысла, покорно ожидаю, пока она вернется, – в этом я почему-то непоколебимо уверен. Так и происходит. Уже знакомые пальцы мягко берут меня за кисть и отводят к месту, где, должно быть, стоял мой престол, который, судя по шуму, был вероломно разрушен моей спасительницей.
Она снова разворачивает меня, теперь уже лицом к себе. Мимолетное прикосновение губ к моей впалой щеке, после которого, взяв мой подбородок большим и указательным пальцами, спасительница аккуратно, будто боясь разбить мою голову вдребезги, прислоняет меня затылком к чему-то шершавому. Она вновь оказывается за моей спиной. Я чувствую касание ткани на своем предплечье, от чего мое дыхание ускоряется, а правая рука подергивается в вялых попытках сбросить ее. Незнакомка тихо шикает мне на ухо, призывая не сопротивляться. Я поддаюсь, как только чувствую на своем оголенном мясе ее теплую кожу. Связав свое запястье с моим предплечьем воедино, свободной рукой девушка начинает распутывать узел на моем затылке. Повязка слетает, я убираю затекшую ладонь с лица, от чего на долю секунды меня ослепляет свет, который впервые смог дойти до моих глаз, освобожденных от марлевой заплаты. Проморгавшись, я оглядываю помещение. Передо мной открывается белоснежный зал, чей потолок уходит ввысь на десятки метров. Полностью выполненный из белого мрамора, он совершенно пуст, не считая нас двоих и стоящей на постаменте к нам лицом статуи. Я узнал ее – произведение Родена «Орфей и Эвридика», так же, как и помещение выполнено из мрамора, на котором играют огни близстоящих канделябров с зажжёнными свечами.
Подле монумента лежат десятки исписанных листов, на всех одни и те же строки.
Вновь хруст под ногами. Замечаю, что под моими стопами – хворост из лавровых ветвей, перемешанных с различными цветами и уже виденными мной листами со стихотворением. Постепенно приходит осознание, что мы с незнакомкой зеркально воспроизводим картину, открывающуюся нашим глазам. Осматриваюсь позади себя и вижу босые женские ступни, балансирующие на горке из обломков древесины, которые прежде были моим недолговечным троном. Мой затылок опирается на столб, также возведенный из разломанных досок, на которых свисают остатки оборванного бархата, скреплённые между собой затянутыми лавровыми венками.
Девушка позади меня просит поднять жирандоль, стоящий чуть поодаль от нас, и мы вместе начинаем тянуться в сторону свечей скрепленными руками, образовавшими союз, узами которого выступил обрывок ткани. Сгорбившись, нам все же удается подцепить подсвечник кончиками моих пальцев. Подтянув канделябр к себе, я крепко сжимаю его металлическую ножку. Девушка кладет свой подбородок мне на плечо, после чего нежно проводит пальцами по моему предплечью. Это прикосновение вызывает в моей руке судорогу, ладонь резко разжимается, а светильник отправляется в свободное падение.
Пожар. Языки пламени, разрастаясь от пожираемых ими бумаг и хвороста, касаются моих ног, но я не чувствую боли и мучительного жара; наоборот, мое тело будто поместили в бочку, заполненную кубиками льда. Скульптура также вспыхивает, начиная таять, словно ее материал незаметно для меня был заменен с метаморфической горной породы на воск. По столбу, к которому я был прислонен, проходит струя огня, от чего он растворяется, словно подожжённый фитиль. Наши тела с незнакомкой соприкасаются, слипаясь друг с другом воедино благодаря пламени, что довело кожу до карамельной консистенции. Я слышу позади треск, после которого следует оглушительный обвал деревянной рухляди, служившей до этого момента подножием для моей спутницы. Она не падает вниз, оставаясь висеть в воздухе, удерживаемая на своей правой руке, которая в прочном слиянии с моим предплечьем после сгорания тканевой оковы начинает обращаться в мрамор. «Орфей и Эвридика» Родена к этому времени уже представляют из себя горящую лужу молочного цвета, огонь над которой и не думает прекращаться.
– Разве ты не этого хотел?
Я поворачиваюсь к незнакомой мне девушке и впервые вижу ее лицо. Это Ви, она спокойна и безмятежна, на ее волосах играют переливы пожара, устроенного нами же и поедающего наши тела заживо.
Я отворачиваюсь и накрываю свое лицо левой ладонью, претворяющейся в белый камень.
II
Заночевал я у Вивэ, так как наши полуночные разговоры затянулись, а к моему удобству его семья в очередной раз отправилась с отдыхом на юг в своем полном составе, оставив моего друга следить за небольшой жилплощадью. Сам он обосновался в родительских покоях, освободив для меня собственную постель.
Потянувшись, я открыл глаза, а до моих ушей донеслось шипение масла на раскаленной сковороде. Ностальгические звуки, вызывающие в памяти летние недели, проведенные у бабушки, где вместо завтраков меня изо дня в день ожидал шведский стол. Своей обширностью он всегда заставлял меня задумываться, спала ли моя милая бабуля, или же, как только удостоверившись, что я провалился в небытие, она отправлялась усердно работать на кухню, а сон ей, неведомым мне образом, заменял аппетит внука, нагулянный в фантасмагоричных сновидениях.
Пройдя на кухню, я уселся за стол, на котором были разложены приборы и закуски в виде тостов, обмазанных толстым слоем плавленого сыра со столь же широкими ломтями колбасы. Вивэ, разложив яичницу с беконом и помидорами по тарелкам, поставил одну из порций передо мной, после чего отправился разливать свежесваренный кофе. Закончив со всеми приготовлениями, он, преподнеся мне кружку с ароматным зерновым напитком, наконец-таки уселся на соседнее от меня место.
– Чтобы все съел.
Я и не собирался спорить, потому что знал, что по итогу это выйдет себе дороже. С каждым годом в Вивэ все больше начинал играть родительский инстинкт, сильнее всего это проявлялось, когда он был либо в слегка подпитом состоянии, либо же когда ты оказывался гостем в его доме. Я никогда не видел в нем хорошего мужа, но во многом благодаря этому, из него бы вышел отличный отец. Женщина для него была в первую очередь инкубатором, принимающим его семя, дабы спустя время выпустить из себя результат переработки, носящий его генетический код. Не найдя себя подходящей избранницы, думаю, он бы обратился в суррогатству и с огромным удовольствием взял бы на себя все хлопоты молодой мамочки, меняя пеленки, следя за тем, как его чадо дышит по ночам и кормя его из бутылочки. Согласно Фрейду, женщины завидуют мужскому пенису. Согласно мне, Вивэ завидовал тому, что по анатомическим причинам ему недоступно вынашивание и рождение собственного отпрыска.