Артем Белоусов – Маскарад (страница 16)

Пока мы совершали утреннюю трапезу, мой телефон завибрировал в спальне Вивэ. Выругавшись, я отправился на его поиски. Найдя нарушителя спокойствия у ножки кровати, я ответил на звонок. На другом конце провода меня встретил опустошенный голос Кедо. Отец Вэлла скончался, я приглашен на сегодняшнее отпевание и дальнейшее захоронение. Согласившись присутствовать только на последнем, я узнаю время начала церемонии и вешаю трубку.

Возвратившись к своему завтраку, я сообщил печальную новость Вивэ. Тон моего голоса оказался настолько будничен, что меня это даже немного удивило. Ни одной излишней эмоции, в голове мысли, максимально далекие от переживаний за Вэлла и горьких воспоминаний о том, каким хорошим был человеком его отец. Когда я успел настолько зачерстветь?

Рефлекторно благодаря за еду, отправляюсь на балкон, попутно закуривая сигарету. Открываю шпингалеты пыльных окон, стараясь не опрокинуть рассаду, оккупировавшую собой внутренние подоконники. Небо безоблачно, дворы еще не заполнены бесконечными потоками жизнерадостных детей.

Мы не общались с Вэллом как минимум год. Для меня это был человек из прошлого, во многом проблемный. Раньше я любил оправдывать окружающих меня людей неполными семьями, денежными неурядицами и ворохом иных причин, позволяющих закрывать глаза на лицемерное поведение и потребительское отношение по отношению ко мне. Со временем мне удалось открыть для себя простую истину, сформулировать которую можно в нескольких словах: "Сердобольность – это порок, гадящий тебе под ноги". Придя к этому умозаключению, я тут же запустил последовательный процесс отчистки своей телефонной книги от персонажей, вызывающих хотя бы малейший дискомфорт для моего пребывания в этом мире. Процедура заняла несколько месяцев.

Я не могу сказать, что между нами с Вэллом произошел обличительный разговор на повышенных тонах. Общение само собой постепенно сошло на нет, как и с большинством людей, которых угораздило заплыть в воды моего существования. Оснований для того, чтобы обрубить каналы связи с кем-то, кто когда-то был в твоем ближайшем кругу может быть столь много, и они могут так розниться, что найти первопричину не представляется возможным. Быть может она заложена изначально, при первой встрече, кто знает?

Бросив окурок в пепельницу, я начал сборы до дома с целью привести себя в порядок, переодевшись во что-то более подходящее для столь трагичного события.

Обувшись в прихожей, я пожал руку Вивэ и покинул его хоромы, оставив его наедине с грязной посудой, оставленной нами после сытного застолья.

III

Доехав до дома на такси, я уже на лестничной площадке заслышал голос матери, пробивающийся через входную дверь. Пока ключ прокручивался в замке, в своей голове я делал ставки, кто из домочадцев решил вступить в дебаты с хранительницей очага, которые стопроцентно ни к чему не приведут. Я бы не удивился, увидев, что моя мать с серьезным лицом отчитывает кошку за неподобающее поведение, ожидая от нее весомых контраргументов, которые бы помогли четвероногой сожительнице смягчить неотвратимую кару, правда, измеряемую не в словесно-суровых конструкциях, а по шкале уровня шума в децибелах.

Туфли отца покоятся на своем месте – значит, сегодня он выходной. Из комнаты слева, далее по коридору, до меня доносится диалог на повышенных тонах. Сестра с матерью снова конфликтуют на пустом месте, это как пить дать. Раньше я мог вставлять свои реплики, стараясь успокоить их, но теперь мне было глубоко наплевать, – это не затрагивает меня, зачем мне самостоятельно лезть на оглушительный рожон? К тому же для них это являлось нормой – своего рода выпуск накопившегося пара, за которым следует чинное чаепитие, словно никаких криков пару минут назад не было и в помине.

Пройдя в гостиную, я застаю отца, лежащего на диване и сладко посапывающего во сне на манер младенца. Колыбелью для него выступали женские криков вперемешку с программой об автомобилях, шедшей на включенном телевизоре. Я бы многое отдал за то, чтобы иметь способность останавливать работу своих барабанных перепонок в нужный момент, отключаясь от внешних раздражителей, но, видимо, подобное приходит с возрастом, когда подступающая дряхлость начинает маячить на горизонте. Делать мне нечего, в любом случае придется заходить в самое жерло выяснения отношений женской половины этого дома, от чего я неспешно бреду в комнату, по пути почесав питомца за ухом, проходящего мимо меня и следующего во спасение своих чувствительных кошачьих ушей по примеру отца в максимально отдаленную комнату от высокочастотных взвизгов.

В комнате две женщины: одна из них сидит на моей заправленной постели, другая же восседает на кресле у письменного стола; обе перекидываются как бронебойными снарядами язвительными выражениями. Вместо того, чтобы вслушаться в доводы оппонента и проанализировать их, они из раза в раз предпочитали цепляться за обрывки колких фраз в свои адреса, упуская главную суть высказанного и горячась от этого пуще прежнего. По итогу все эти склоки сводились к бессмысленному метанию мелкого гороха в стену с обеих ее сторон.

«Прямо как те десять тысяч людей, о которых пели Саймон и Гарфанкел» – пронеслось в моей голове. Столь удачное сравнение вызывает у меня довольную ухмылку, пока я ищу, что из моего гардероба больше всего подходит под понятие траурной одежды. Откопав из груды вещей брюки темного тона и подобрав к ним сочетающийся пиджак, выбранный мною образ практически один в один повторял мое облачение на школьный выпускной, от чего улыбка на моем лице расползлась еще шире.

Взяв обновки c собой в ванную комнату, я переоделся, оставив прошлое одеяние на стиральной машине. Окинул себя взглядом в зеркале – не так уж и плохо для человека, проведшего ночь вне своей родной постели. Звонок от Кедо. Сообщает, что могу не торопиться с выходом, ведь отпевание будет идти примерно тридцать минут. Я не горю желанием находиться в ожидании окончания обряда дома, из-за чего, напоследок окатив свое лицо водой, выхожу в прихожую и начинаю натягивать обувь. Из гостиной доносится троекратный приступ храпа, напоминающий залпы на военных похоронах. Нахожу для себя в этом интересный символизм, который займет мои мысли на ближайшие пару минут. Выйдя на подъездную клетку, я аккуратно закрываю входную дверь с внешней стороны.

Словно Арсен Люпен после очередного успешного дела с переоблачением и последующим побегом, я, незамеченный и довольный, спускаюсь в кабине лифта, которая своей тряской заглушает удаляющийся поток громких голосов моих родственников.

IV

Церковь, окруженная высоким железным забором, где прямо сейчас происходит богослужение, находится через узкую дорогу от моего дома. Во время утренних служб на протяжении всей своей сознательной жизни моя ненависть к ней возрастала в процентной прогрессии равной числу, кратному ударам в колокол, которые пробуждали меня лучше всякого будильника. Сегодняшний обряд я пропускаю по совокупности миллионов факторов, начиная с того, что встречать утро четверга видом гримированного трупа мне не кажется отличной идеей, заканчивая тем, что слушание бесконечных псалмов, икосов и прокимнов, декларируемых безучастным священником, вынужденным приехать из собственных элитных покоев на машине S-класса, явно вызовет на моем лице усмешку, непонятую большинством из присутствующих. Поэтому, найдя возле огороженного храма автомобиль Кедо, я присел на его капот, глядя на переливающиеся купола, с виду сделанные из чистого золота.

За очерчивающим территорию церковных владений ограждением, возле калитки которого сидят несколько нищих, побирающихся у прихожан, рассчитывая на их православную мораль и добродетель, находятся несколько арендованных желтых микроавтобусов. Это окончательно вынуждает меня примерить амплуа антихриста, отказавшегося хотя бы попытаться ступить на священные владения. Я не боялся ни кары божьей, ни гиены огненной, меня до чертиков страшила планида оказаться одной из сардин в железной четырехколесной банке. Уж лучше я побуду приспешником дьявола, заплатив за это своей участью в будущем, но побываю в комфорте проветриваемого автомобиля уже сейчас.

Меня всегда забавляло, насколько храм был ухоженнее прочих зданий вокруг, особенно с ним контрастировал театр и дворец культуры, находящиеся чуть поодаль и находившиеся в плачевном состоянии. Если кирпичная кладь церковного сооружения была насыщенна яркими оттенками, будто в ней каждый день заменяли по кирпичику на новый, по подобию корабля Тесея, то здания, построенные для любителей искусства были блеклыми, грязными, с наплевательски нанесенной краской на фасад и полустертыми барельефами. Божья помощь, не иначе.

Двери церкви открылись и во внутренний двор вывалилась толпа черного цвета с белыми проплешинами, образованными из платков под носами каждого второго участника прощания с почившим. Скопище плыло волной многочисленных вздрагивающих плеч к широко раскрытым воротам. Из вороной субстанции отделился Кедо, бегущий в мою сторону.

– Сейчас поедем на кладбище, ты со мной, только сначала отвезем мать Вэлла до дома.

Я кивнул. Кедо сел за руль и подъехал поближе к толпе, успевшей выйти за изгородь церкви и бесконечно тянувшейся вереницей безрадостных лиц. Я неспешно последовал за ним, вглядываясь в мимо проходящие фигуры, рассчитывая встретить знакомых. Я не остался разочарованным своей дедукцией, ведь спустя мгновение среди мрака показалось яркое пятно, наплевавшее на все правила и обычаи, вследствие чего мне стало в разы радостнее от возможности скооперироваться с человеком, видевшим на своем веку столько закапываемых покойников в землю, что для него это стало обыденностью, иногда перерастающей в цирковое представление. Я пощелкал пальцами для привлечения внимания, от чего Гиро уставился на меня, сменив вектор своего направления в мою сторону.