Артем Белоусов – Маскарад (страница 18)
Вечером того же дня мне пришло сообщение от Хеллы, уведомляющее меня о том, что с ней все хорошо. Также она поинтересовалась, как у меня дела. После этого наше общение перешло на постоянную основу, поддерживаемое частыми прогулками и переписками бессонными ночами.
Сейчас, глядя на Хеллу, пересчитывающую фотографии, я по-прежнему не мог понять, что она нашла во мне. Она представляла из себя женщину, уже созревшую и прошедшую путь принятия себя, в то время как я по-прежнему плелся в районе старта, не до конца понимая, как переставлять ноги. Быть может, ей казалось, что я носил в себе хаос, способный родить танцующую звезду, о которой писал Ницше. Если это так, то перерождения в ребенка не произошло, – спустя годы я лишь дошел до ступени льва, законсервировавшись в своем отрицании любых ориентиров, а канат, ведущий к финальной форме, без зазрений совести собственноручно перерезал ножницами, которыми я уже успел искромсать все, что мне было когда-то дорого и до чего дотягивались мои руки.
Удостоверившись, что я не нарушил указаний и выполненная мной работа полностью соответствовала ее требованиям, она, отдав мне объеденный плод яблони, интересуется, какие у меня планы на сегодня. Услышав, что я планирую дойти до книжного и забрать свой заказ, Хелла тоном, понятно сообщающим, что прений с моей стороны она слышать не намерена, сообщает, что пойдет со мной. Договорившись о времени, мы разбредаемся в разные стороны, чтобы встретиться на том же месте вновь спустя несколько часов.
Я, резко проснувшись от звонка Хеллы, которая, ожидая меня, уже успела дойти до моего дома, спешно натягиваю на себя первое попавшееся из барахла, раскиданного по комнате. Увидев в приоткрытое окно, что за время, пока я находился в отключке, небо сменило свою кристально-голубую безоблачную блузку на темно-серый дождевик, нахожу зонт и покидаю стены родительской квартиры.
– Ну и сколько бы я тебя ждала, если бы не стала звонить? Мы ведь договорились, нет?
Извиняюсь перед Хеллой, оправдывая себя тем, что моя прошлая ночь прошла без сна. Она же в ответ язвительно спрашивает, что, а скорее кто был причиной моего столь удручающего недосыпа, спустя секунду добавляя, что это не ее дело, да и вообще подобное ее не интересует. Эти слова вызывают у меня приступ смеха, от чего к прищуру на лице Хеллы добавляются прижатые губы, превратившиеся в тонкую дрожащую нить.
Проходя пешим шагом по длинному проспекту, я слушал Хеллу, начавшую повествовать о том, куда она планирует поступать, постепенно уходя в своем рассказе в далекое распланированное будущее, где у нее будет идеальная семья, несколько запланированных детей и работа, связанная с языками, либо с высоким искусством. Я слышал это уже десятки раз. Слышал, но никогда не слушал, к своему стыду, и сегодняшние фантазии не стали исключением. Находясь глубоко в себе, временами я выныривал, улавливая обрывки фраз, с которыми вновь погружался на дно свое разума, досконально изучая их, будто реликвии давно сгинувшего народа, найденные при раскопах пустынного песка. На тот момент меня поражали ее уверенность в себе и понимание того, что ей нужно от жизни. Все разложено по полочкам, отсортировано и расписано до гробовой доски. Я немного завидовал этому, даже не предполагая, что моя спутница не хвастала передо мной, а исходилась в словесных слезах, мечтая не о размеренности покоя, а хотя бы толики безрассудности хаоса, манившей ее, но недоступной и чуждой ее природе, и которую она увидела в моем естестве.
Зайдя в книжный, я расплачиваюсь со скучающим продавцом и забираю кипу книг, завернутых в оберточную бумагу. Хелла, отправившись бродить меж длинных стеллажей, заваленных литературой на любой вкус, пропала с моих радаров, от чего я отправляюсь на ее поиски, совмещая это с разглядыванием корешков книг. Замечаю ее стоящей в отделе авторской прозы. Помахав мне, она рукой подзывает меня подойти к ней и показать, что я приобрел. Небрежно разрывая бумагу, Хелла начинает разглядывать издания.
– Так… «Антихрист» Ницше, «Так говорил Заратустра» все того же Ницше… – она поднимает на меня глаза. – Так ты у нас юный философ! А это… – Хелла незнакома с творчеством этого бит-писателя, что уже расценивается мной как маленькая победа над ее начитанностью. – «Города красной ночи» Уильяма Берроуза. Знаешь, чем займемся сегодня? Пойдем на карьер, и ты почитаешь мне своего Берроуза. Хоть узнаю, что за зверь такой.
Мои попытки несогласия с этим (а на тот момент я уже был знаком с несколькими романами Берроуза и прекрасно понимал, что это не тот автор, чьи рукописи располагают к милому чтению на природе) она обрывает своим указательным пальцем, который оказывается приложенным к моим губам.
Выйдя из магазина, мы отправились в сторону парка, за которым находился нужный нам карьер. По пути Хелла купила себе яблоко в карамели, начав обсуждение идеи Сверхчеловека, спрашивая у меня, как я понимаю этот термин. Худо-бедно, из обрывков информации, которую я вычитал, изучая биографию Ницше, мне удается примерно обрисовать образ. На середине Хелла меня обрывает.
– Ничего ты не понимаешь в Ницше… – проведя подушечкой пальца по яблоку, она прикасается к моей щеке, оставляя на ней ярко-красную полоску. – Но тебе это и не нужно. Философия тебя испортит, твой крест – это быть меланхоличным романтиком.
Ветер усилился, от чего тополиный пух, поднятый природной стихией, летел нам навстречу. Хелла цепко ловила хлопья, скатывала их пальцами и выбрасывала себе под ноги, будто черная вдова, тренирующаяся в охоте. На деле же это выдавало ее шалящие нервы, правда, для меня оставалось загадкой, с чем это было связано. Не став ее мучать расспросами, я принял на веру самосочиненную версию о том, что причиной являлось маячащее в будущем поступление в высшее учебное заведение.
Оставив бетонный город позади, пройдя памятник отцу атомной бомбы, мы вышли на широкую тропу, по левую сторону от которой тянулись высокие опоры линий электропередач, служившие путеводителем для заблудших посетителей леса, мреющие стальными верхушками и возвышающимися над густой непроглядной растительностью. Дорога была протяженной, изредка наш покой нарушали проносившиеся на скорости велосипедисты и пары пенсионеров, совершающие оздоровительные пробежки на свежем воздухе. Ветер крепчал, становясь прохладнее, из-за чего я снял и отдал Хелле свою толстовку, на что она в благодарность взяла мою правую ладонь в свои руки, нежно ее растирая, видимо, боясь, что без своего тканевого панциря я околею и умру от переохлаждения за считанные секунды, оставив ее без запланированных чтений.
Дорога резко оканчивается, теряясь в траве, а перед нами открывается обрыв, на дне которого покоится водная гладь. Пушинки пролетают над водоемом, некоторые из которых плавно ложатся на поверхность воды, что больше напоминает зеркало, нежели собственность Посейдона. Хелла пальцем указывает на огромную гладкую каменную глыбу, выступающую над пропастью с другой стороны карьера, словно оставленную здесь выполнять функцию трамплина для прыжков в воду. Ни единой души вокруг нас, лишь шум листьев, с которыми играется притаившийся в зелени Эол. Пройдя по уступам, мы ступаем на мини-утес, присаживаясь на прохладное каменное изваяние, которое Хелла накрыла под нами простыней, что все это время находилась в ее сумке. Тогда, не придававший этому особого значения, сейчас я понимаю, что все было прописано по ее сценарию. Я бы не удивился, если бы ей были подвластны природные стихии, а карьер, который она незаметно для меня выбрала местом нашего первого поцелуя, был воздвигнут ей в тот же день за несколько часов до оного события. И все лишь для того, чтобы создать картину из ее фантазий – без единой помарки, идеальную и совершенную до мелочей, доступных лишь ее взору.
Устроившись, я открываю роман Берроуза и начинаю чтение вслух. Окончив вступление, посвященное капитану Миссьону и его утопичной колонии, я принялся за «книгу первую», но Хелла оборвала меня на полуслове.
– Нет, тебе эта писанина совершенно не к лицу. – достав из сумки электронную книгу, которая была там постоянным жителем, она протянула ее в мои руки. – Я купила сборник стихов Уильяма Блейка, – улыбнувшись, она добавила: – я знаю, что он тебе нравится. И чего ты такой ретроград? Тащились с этой бумажной грудой…
Я, ничего не отвечая, водил пальцем по экрану, перелистывая неосязаемые страницы. Мои глаза зацепились за двустишие «Эпитафия». Зачитав его, я продолжил всматриваться в строки, занимающие малую часть экрана, и от чего казавшиеся потерянными в окружающем их белом пространстве.
Редкие капли с серого неба коснулись моей макушки, что побудило меня раскрыть над нами зонт, который я так удачно захватил с собой. Я поставил его ручкой на землю, после чего Хелла пододвинулась ко мне, прижавшись к моей руке точь-в-точь как в день нашего знакомства.
– А какую бы эпитафию ты написал для себя?
Я всмотрелся в воду под нами, которая из-за капель дождя, нарушившим былое спокойствие водоема, шла широкими кругами. Из моих уст, после непродолжительного молчания, вылетело несколько отрывистых строк: