Арсения Костромская – Уязвимость (страница 7)

— Я заметила, что вы заметили. — Она сняла очки и протерла их платком. — Александра Михайловна. Не моё дело, кто вы и зачем. Если вы хороший человек, мне в радость, если вы плохой — поплачу. Но скажу вам одну простую вещь: если вы зачем-то кого-то ищете в моей кофейне — приготовьтесь к тому, что вы и сами найдёте, чего не искали. Это всегда так бывает в маленьких помещениях.

Саша посмотрела ей в глаза.

— Спасибо за предупреждение, Маргарита Львовна.

— Не за что. И вот ещё что. — Маргарита Львовна вернула очки на нос. — Если вам кто-то будет здесь мешать, или вас кто-то будет здесь обижать, или ещё что — вы скажите мне сразу. Сразу. Я тут командующий парадом. А Кирилл у меня — заместитель командующего. Что бы у вас с ним там ни сложилось, не сложилось — мы вас защитим первой.

— У нас с ним ничего…

— Сашенька. — Маргарита Львовна впервые назвала её не по отчеству. — Я вижу, как вы на него смотрите. И как он на вас не смотрит. И первое, и второе — одинаково любопытно. Идите работайте.

Саша вышла. У неё горели уши. Она впервые за двое суток поняла, что из всех потенциальных «провалов плана» — самым неожиданным окажется то, что её прочитает не отец, не Полонский, не пресса, а пожилая владелица маленькой кофейни в стареньком доходном доме напротив башни «ВЕДА-Аналитика».

«Маргарита Львовна, — записала она в голове, — снова на карандаше. Пристально».

---

Кирилл вышел из подсобки в двенадцать сорок две.

Саша, протирая стойку, заметила его немедленно. У него были красные глаза. Он вытирал нос тыльной стороной ладони. Он быстро пробежал к раковине, ополоснул лицо холодной водой, надел очки заново, и только тогда, повернувшись, увидел, что Саша смотрит на него.

— Аллергия, — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— На что?

— На пыль. У нас в подсобке сегодня привезли новые мешки зерна. Я стоял у вентиляции.

— Аллергия на пыль не вызывает красноту глаз такого сорта. Это хорошие умные глаза, в которых только что была долгая работа со светящимся экраном.

Этого она, разумеется, не сказала вслух. Она сказала:

— Понимаю.

— Александра, не пойдёте проверить молоко?

— Пойду.

В подсобке, за сложенными мешками с надписью «BRAZIL ESPRESSO BLEND», стояло на табуретке закрытое крышкой устройство, похожее на ноутбук. Это был ноутбук. Чёрный, тонкий, со стертыми наклейками. Закрыт. Жёлтая лампочка power-индикатора моргала: значит, не выключен — спит.

Саша не подошла. Не открыла. Не дотронулась.

Она запомнила.

И записала у себя в голове, ещё одной строчкой:

«Ноутбук в подсобке. На табуретке за мешками. Хозяин — не кофейня (у Маргариты Львовны Mac, у Ники — Lenovo, у Тимофея вообще ничего, кроме телефона). Значит — Кирилла. Зачем хранит здесь, а не в мансарде? Версия первая: чтобы был в зоне видимости рабочего трафика "ВЕДЫ". Версия вторая: чтобы при случае от него можно было быстро избавиться, не привлекая к мансарде. Перепроверить: какие движения он делает с этой подсобкой».

Она вернулась в зал. Кирилл стоял у кассы и считал банкноты. Он был ровно тем, кем должен был быть на эту минуту: администратором кофейни, считающим выручку. Это было так точно, что у Саши снова что-то коротко дёрнулось в груди — и снова не страх, а концентрация. Так кошки, по легенде, чувствуют, когда другая кошка спряталась за углом и тоже стала очень тихой.

«Кирилл, — записала она у себя в голове третьей пометкой, — сегодня впервые подал мне знак, что знает, что я смотрю».

И — четвёртой пометкой:

«Если он действительно "С." — нам обоим теперь будет очень трудно делать вид, что мы об этом не знаем».

---

Вечером она вышла из «Бергамо» в семь шестнадцать. Не пошла переулком Володарского, как Кирилл и просил. Пошла длинной дорогой, через сквер, вдоль реки. Она специально сделала крюк, чтобы оказаться в том самом переулке Володарского — но с другой стороны.

Там никого не было. Никаких ребят с банками краски. Никаких подозрительных компаний. Только пустой переулок, две ласточки на проводе и старая женщина с собакой, выгуливающая её по знакомому, выученному за десятилетия маршруту.

Саша постояла у поворота, посмотрела минуту, потом пошла домой.

В квартире она не стала ужинать. Сразу села за тетрадь. Открыла её на странице вчерашнего списка. Под пункт «6» добавила в четыре строки:

— Сегодня соврал про переулок Володарского, чтобы я туда не пошла. Возможные причины: 1) хочет защитить, 2) не хочет, чтобы я там что-то увидела, 3) и то, и другое.

— В подсобке ноутбук. Спящий. Не служебный. Не Маргариты Львовны.

— Сегодня вышел из подсобки с красными глазами. Не аллергия. Долгая работа за экраном.

— Сегодня впервые отметил для меня свою заботу. Это либо ход, либо настоящее.

Саша посмотрела на эту последнюю строчку и долго-долго не отрывала ручки от точки в конце.

Потом, как будто внезапно решив, перечеркнула «либо ход, либо настоящее» одной чертой и написала рядом:

«Не имеет значения».

И ниже, отдельной строкой, записала вывод дня — короткий, как все выводы, которые потом бывает дороже всего пересматривать:

«У хакера ирония человека, которому уже всё равно, что у него заберут. Не Олеся. Не Корсаков. Не Володя. У них слишком много на кону. Этот человек — у него ничего больше не осталось, кроме самого этого жеста. Кто-то, у кого "ВЕДА" уже однажды что-то отняла, и ему теперь не страшно, что заберут ещё. Найти такого — главная задача.»

Она закрыла тетрадь.

В этот же момент, на другой стороне города, в большом загородном доме с гаражом на четыре машины, Григорий Аркадьевич Полонский смотрел на распечатку утреннего меморандума хакера — настоящий шрифт «ВЕДЫ», настоящая верстка, настоящая подпись Веденеева — и впервые за свою длинную, многослойную карьеру ловил себя на том, что испытывает не столько ярость, сколько узкое, странное, почти забытое чувство азарта. Он провёл пальцем по строчке «Список к сокращению». Двести имён. У каждого — координаты, история, родственники, банковские привычки. Если хакер взял этот список из их почтового сервера — значит, у хакера в руках есть ещё четырнадцать таких списков. И значит, кто-то очень усердно собирал их в течение минимум полугода. И значит, если найти этого «кого-то» первым — можно держать в руках ничуть не меньше, чем самому Виктору Веденееву.

Полонский снял трубку.

— Илья, — сказал он коротко в трубку. — Как наш частный разговор по поводу окружения семьи?

В трубке что-то сухо щёлкнуло.

— Григорий Аркадьевич. Доброго вечера. У меня предварительные. Дочь — да, в городе. Девятый день. Где живёт — устанавливаю. Где работает — устанавливаю.

— Мне на стол через двое суток. Цена обычная.

— Принято.

— И, Илья. Не должна заметить.

— Григорий Аркадьевич, я никого не дал заметить за двадцать два года.

— Поэтому я вам и плачу.

Полонский положил трубку. Подошёл к окну. Через двенадцать кварталов отсюда, за рекой, светилась стеклянная башня «ВЕДА». Полонский смотрел на неё долго и не моргая. Потом повернулся, закрыл портьеры, сел в кресло и сказал самому себе негромко:

— Мы посмотрим, чья это шапка, и чей это шарик.

В тёмной мансарде над кофейней «Бергамо» в этот же момент тихо щёлкнул замок чёрного ноутбука. Кирилл Северцев вернулся домой, поднял с пола Гёделя, открыл крышку машины и посмотрел на свежий лог дневного трафика. На втором мониторе, в маленьком окне, напротив строчки «ALEXANDRA ZAGORSKAYA / BERGAMO» крутился медленный значок поиска. Через несколько минут поиск закончится. Кирилл прочтёт результат. И впервые за всю историю своего длинного частного аудита «ВЕДА-Аналитики» — поймёт, что кофейню, в которой он работал последние полтора года, только что зашла не клиентка, не журналист и даже не наёмный детектив.

Кофейню зашёл единственный человек в этой стране, у которого было ровно столько же причин искать «С.», сколько у самого «С.» — оставаться непойманным.

И Кирилл, в отличие от неё, узнал об этом раньше.

Глава 4. Уличный мальчик

Пятница в «Бергамо» имела свой особенный закон, не записанный, но соблюдаемый всеми. С утра — обычная толпа, с обеда — лёгкое затишье, к шести вечера — приток юристов с семнадцатого этажа, которым именно в пятницу почему-то требовалось много кофе с сиропом, к восьми — два-три романтических столика у окна, к девяти — пустота и большая уборка, в которую Маргарита Львовна не вмешивалась никогда. «Кто закрывает кофейню вечером в пятницу — тот в каком-то смысле и владеет ею до понедельника», — говорила она; и за двадцать лет работы из этой мысли у неё сложился ритуал: пятничный закрытие она поручала Кириллу.

Сегодня — впервые за полтора года — она поручила это не Кириллу одному, а Кириллу с Сашей.

— Александра Михайловна, я хочу, чтобы вы научились закрывать так, как у нас тут принято, — сказала она тоном, не подразумевающим обсуждения. — С Кириллом. Он покажет.

— Я покажу, — кивнул Кирилл.

Он сказал это спокойно, как мог бы сказать «я покажу, где у нас пакеты для мусора». Но Саша заметила: между «я покажу» и моментом, когда Маргарита Львовна вышла из зала, у него едва заметно сдвинулись брови. Не от неудовольствия. От чего-то более тонкого, чему она сама не подобрала слова.

К восьми тридцати последний клиент — пожилой профессор с тростью, который ходил в «Бергамо» ровно из-за зефира на шоколаде, — попрощался, оставив на столике аккуратные сто двадцать рублей чаевых, и вышел в моросящую улицу. Колокольчик звякнул дважды. Кирилл задвинул замок, выключил вывеску. Свет в зале остался один — тёплый, мягкий, и где-то под потолком, у углового зеркала, неторопливо вращался невидимый сквозняк.