Арсения Костромская – Уязвимость (страница 6)

— Это было красиво.

— Что?

— Как вы её спросили. Аккуратно. Я видел.

— Я ничего такого не сделала.

— Вы её протестировали. Я не знаю на что, но протестировали.

Саша промолчала. Тимофей, в отличие от Ники, видимо, замечал больше, чем стоило.

«Тимофей. Тоже на карандаше», — мысленно отметила она.

---

К десяти утра в «Бергамо» было не протолкнуться. Маргарита Львовна вышла из кабинета с двумя дополнительными резервными мешками зерна, открыла второй холодильник и впервые за месяц включила вторую кофемашину — ту, что стояла у второй стойки и которой обычно пользовались только в пятницу вечером, когда сюда приходили компании из юридического этажа отмечать чьё-то повышение.

Сотрудники «ВЕДЫ» приходили двумя волнами. Первая волна — те, кто не попал в «список»; они вели себя с подчёркнутой деловитостью, заказывали стандартное и громко обсуждали друг с другом, насколько весь утренний меморандум — это, конечно, фейк, конечно фейк, и вообще «у нас уже служба безопасности всё проверяет и завтра объявят». Голоса у них были самые спокойные за всю историю кофейни.

Вторая волна — те, кто попал. Эти не разговаривали. Эти быстро брали кофе и уносили с собой, как уносят что-то дорогое, что нельзя демонстративно держать на людях. Большинство из этих лиц Саша помнила по вчерашнему утру, и почти у каждого второго лицо за ночь успело прибавить несколько лет.

Дамир Корсаков пришёл в десять двенадцать. Не в семь сорок, как вчера. Это уже был тревожный сигнал по фольклору Тимофея. В правой руке у него был телефон — экран приклеен к уху, лицо собрано в жёсткое, неприятное, профессиональное.

— Я понимаю, Григорий Аркадьевич, — говорил он негромко в трубку, проходя к стойке. — Но это технически невозможно. Невозможно, я ещё раз говорю. Чтобы поднять с такого корпоративного адреса такую рассылку, нужно было получить токен авторизации у меня лично или у Виктора Андреевича. Ни мой токен, ни его токен сегодня ночью никуда не двигались, мы это уже проверили. Это сделал кто-то из наших. Кто-то с гораздо более глубоким доступом, чем мы с вами думали. Это либо Елизавета Тарковская, либо… Григорий Аркадьевич, я с вами не могу обсуждать это сейчас в кофейне. Хорошо. Хорошо. Через двадцать минут.

Он обернулся, увидел над плечом ассистентки Полонского — да, она стояла за ним в очереди, — и осёкся. Слишком поздно. Девушка, очевидно, всё уже услышала.

— Американо. Тройной, — сказал он Саше, не глядя.

— Сейчас.

Саша варила и слушала. Она не повернула головы и не изменила лица. Это была одна из тех способностей, в которой её дрессировал Цюрих: брать чашку у клиента, который только что произнёс при тебе государственную тайну, и смотреть на чашку, как будто во всём мире нет ничего более важного, чем ровно влитое молоко.

«Кто-то с более глубоким доступом, чем мы думали».

«Либо Елизавета Тарковская, либо…»

Кто такая Елизавета Тарковская, Саша знала. Главный системный архитектор «ВЕДА-Аналитики», на компанию вдвое легче самой Корсакова, в фирме почти семь лет. Если бы хакером была она — ещё одно лицо из Сашиного длинного списка, который ей предстояло сегодня дополнить.

И — «либо…».

«Либо» Корсаков не договорил. Не от того, что забыл. От того, что не хотел произносить вслух.

Саша протянула ему американо.

— Тройной.

— Спасибо.

— У вас сегодня не очень.

— У нас не очень, — машинально сказал он, и тут же наткнулся на самого себя: на то, что вообще не должен был отвечать на эту реплику, и тем более не подтверждать. Поднял глаза. — Извините.

— Ничего.

— Передайте Маргарите Львовне привет. Я завтра зайду нормально.

— Передам.

Он ушёл. У него в стакане был тройной американо, и он сделал три глотка, прежде чем достиг двери. Тимофей, не глядя ему в спину, сказал в потолок:

— Сегодня двойной эспрессо был не у Корсакова, а у меня. У меня плохой день.

— У тебя любой день плохой, — ответила Ника. — У тебя это маркетинговый ход.

— Это интонация.

Саша провела по стойке полотенцем, протёрла остатки молока. Она ждала следующего движения. В её внутренних часах что-то медленно, отчётливо щёлкнуло.

«Если хакер внутри компании на уровне Корсакова или выше, — подумала она, — он бы не пришёл в "Бергамо". Ему незачем. Все, кто в верхнем уровне, у меня практически отметаются. Хакер — кто-то с очень хорошим доступом, но не с верхушки. Кто-то, кому удобно слушать здесь. Это значит, либо он клиент, либо он сотрудник этой кофейни».

И тут — по своему ритму, не торопясь, как делал всё, — мимо неё прошёл Кирилл с пустым подносом. И не посмотрев на неё, он негромко сказал:

— Александра, у меня к вам просьба. Сегодня после смены — будете уходить — не идите по короткой дороге. По переулку Володарского. Там какие-то ребята с банками краски. Там нехорошо.

— Откуда вы знаете?

— Я выходил, видел.

— Спасибо.

— Не за что.

Он прошёл дальше.

Саша смотрела ему в спину секунду дольше нужного. Этот короткий обмен ровно ничего особенного в себе не нёс. Любой нормальный администратор кофейни мог сказать любой нормальной баристе ровно эту фразу. Любой. Кроме одного маленького «но».

Кирилл сегодня не выходил из кофейни. Ни одного раза. С семи утра.

Саша знала это абсолютно точно. Потому что, помимо лиц клиентов, она с утра вела ещё один мысленный список. В нём было одно имя: «Кирилл, движения». И в этом списке за весь утренний поток у неё стояло: «не выходил».

Значит, либо он узнал про переулок Володарского от кого-то из клиентов — но никто из клиентов сегодня про переулок Володарского не говорил, это были не «их» темы, — либо он узнал из новостей, либо…

Либо он просто соврал.

«Зачем?» — подумала Саша. И тут же сама себе ответила: «Затем, чтобы я по нему не пошла. Потому что там, видимо, есть что-то, чего ему не нужно, чтобы я видела».

Она опустила взгляд в чашку.

«Кирилл. Карандашная пометка. Вторая».

---

К полудню первая волна схлынула. Маргарита Львовна отпустила Тимофея покурить во двор, отослала Нику разобрать поднос с грязной посудой, а сама подошла к Саше — подошла, как подходила вчера, спокойно, не прячась за деловым предлогом — и сказала:

— Александра Михайловна, на пять минут зайдёте?

— Зайду.

Кабинет Маргариты Львовны был маленький, уютный, с двумя книжными полками — одна с поваренными книгами, другая со старыми журналами «Знамя», «Иностранная литература» и подшивкой «Литературной газеты» начала девяностых. На столе — ноутбук с тридцатью открытыми вкладками, аккуратно подписанный синей наклейкой «MS — личное», старая фотография в простой деревянной рамке (молодая женщина с ребёнком на руках, Сочи, восемьдесят какой-то), пустой стакан и тарелочка с двумя засахаренными лимонами.

Маргарита Львовна села напротив. Саша села.

— Александра Михайловна, я вас вчера уже спрашивала и сегодня спрошу ещё раз, в последний. Вы от кого-то прячетесь?

Саша в первый раз за утро почувствовала, что у неё немного похолодели пальцы.

— Я не от кого не прячусь, — сказала она ровно.

— Хорошо, скажу иначе. Кого-то ищете?

Саша помолчала ровно столько, сколько нужно для того, чтобы не показалось ни «торопится соврать», ни «обдумывает, как соврать».

— Маргарита Львовна, я вернулась в Россию и хочу пожить тихо. Мне пока удобно работать здесь. Я ничего не ищу.

— Ну хорошо. — Маргарита Львовна вздохнула. — Вы знаете, я в журналистике сорок лет. Я с восьмидесятого года. Я брала интервью у Сахарова, у Бродского брала, у Эльдара Рязанова брала. Я брала интервью у одного человека, которого потом за решёткой задушили. Я брала интервью у двух людей, которые потом получили по Нобелю. Я в людях, в общем, разбираюсь.

— Я заметила.