Арсения Костромская – Уязвимость (страница 5)

Он впустил её в кофейню. Они переоделись каждый в своём углу подсобки. Тимофей пришёл в семь ноль три, сонный, но чисто выбритый, с книгой Манделштама вместо чая. Ника — в семь ноль семь, с такой же вибрирующей энергией, как вчера, как будто за ночь её перезарядили на сутки вперёд.

— Вы там видели?! — сказала Ника, ввалившись.

— Что? — спросила Саша.

— Тильда! У них ТИЛЬДА. У всех. Утром.

— Какая тильда?

— Письмо. — Ника достала телефон, ткнула в Сашу экраном. — Володя из маркетинга прислал. Им сегодня всем в семь ноль пять пришло письмо. ВНУТРЕННЕЕ. От самого Веденеева. Якобы. Только не от Веденеева, конечно. И в нём список людей, которых на этой неделе уволят.

— Список?

— На двести человек, — подсказал Тимофей, не отрываясь от книги. — Я тоже видел. У Володи, у Олеси, у двух из ресепшна юридического этажа. Все в шоке. У них реальный меморандум — то есть не реальный, но похожий на реальный, верстка их, шаблон их, шрифт их, всё их.

Саша почувствовала, как в груди коротко дёрнулась маленькая пружинка. Не страх. Концентрация.

— А кто отправитель?

— Виктор Веденеев. С его настоящего адреса.

— Это, конечно, не он?

— Это, конечно, не он, — Ника развернула экран обратно к себе. — Но сделано так, как будто он. У них там сейчас, по-моему, всё горит. Они все ждут. Кто в списке — паникует. Кто не в списке — паникует, что попал в список, который пока не показали. У нас сегодня будет сумасшедший день.

— Очень, — лаконично подтвердил Тимофей.

Кирилл, по обыкновению, ничего не сказал. Он только аккуратно отстегнул от стойки пустой бачок для молока и пошёл в холодильник.

Саша наблюдала за ним. Она не смотрела на него прямо — она смотрела на кофемашину, или в потолок, или на ценник в окне, — но боковым зрением фиксировала. Кирилл не был удивлён. Кирилл не был встревожен. Кирилл, скорее, был чуть-чуть медленнее обычного — на тот неуловимый процент, который человек становится медленнее, когда часть его мозга занята другим.

«Он либо знает, что это будет, — подумала Саша, — либо знает, что это уже произошло».

Колокольчик над дверью звякнул впервые в семь четырнадцать. Это была Олеся Барсукова. Она вошла так, как входят люди, которым уже всё равно: куртка поверх пижамной кофты, под глазами серое, в руках телефон с пустым экраном. Она остановилась у стойки, посмотрела на Сашу пустым взглядом, не узнавая её, и сказала:

— Капучино. Двойной. Лактозы не надо.

Саша приняла заказ, начала варить.

— Олеся Васильевна, у нас сегодня неурожай круассанов, — сказала Ника тем особенным сочувственным голосом, каким со вчерашнего вечера дома её бабушка разговаривала с потухшей геранью. — Я вам отдам наш, сегодняшний, который мы для себя пекли.

— Я не голодная.

— А вы возьмите, у меня было предчувствие, что вам будет сегодня нужен.

Олеся подняла на Нику глаза. Глаза у неё были подведены вчерашним макияжем, и тушь, видимо, не выдержала ночи.

— Ника, ты прелесть.

— Я знаю.

— Ника. Меня уволят.

— Не уволят.

— В списке.

— В каком?

— Ты не видела?

— Видела. Олеся Васильевна, это не настоящий список. Это какая-то ерунда. Они проверят, скажут, что фейк, и всё.

— Ника, я знаю свой отдел. Я в нём четыре года. У нас уже неделю собираются. Они меня правда увольняют. А этот хакер просто узнал и слил.

Саша протянула капучино. Олеся взяла чашку обеими руками, и эти руки задрожали так, как дрожат у людей, которые с утра выпили четыре чашки кофе и не позавтракали. Олеся отошла к самому дальнему столику у окна — спиной к башне, лицом к стене, — и опустила голову.

Саша поставила на поднос круассан, добавила маленькую порцию мёда в стеклянной баночке (это была её собственная инициатива, и Маргарита Львовна, видимо, сделала вид, что не заметила), и пошла к её столику.

— Я не заказывала, — пробормотала Олеся, не поднимая головы.

— За счёт заведения. Завтрак у нас бесплатный для всех, кому сегодня тяжело.

— У вас нет такой акции.

— Сейчас есть.

Олеся подняла глаза. Саша села напротив. Она вдруг подумала, что выглядит неуместно молодо и здорово рядом с этой женщиной, которая, скорее всего, всего на пять лет старше её, но за эти пять лет прожила другую, более тяжёлую жизнь. Это её не остановило. Если её отец и совет директоров так увлечённо генерируют такие списки в семь утра — она имеет полное право посидеть с одним из имён в этом списке и предложить ему круассан.

— Вы новенькая? — спросила Олеся, не очень заинтересованно.

— Да. Саша.

— Не уходите отсюда. Тут хорошо.

— Постараюсь.

Они помолчали.

— Знаете, — сказала Олеся в чашку, — у меня мама. С позвоночником. Уже два года в кровати. Я ипотеку плачу за её квартиру, потому что она в своей хочет умереть, чтобы не в больнице. Я живу у себя на семнадцати квадратах. И у меня кредит. И ещё карта. И вот этот «ВЕДА» — единственное место, где я могу платить и за её квартиру, и за свою. У меня белая зарплата, серая премия, ДМС. А я ещё в крыло аналитиков попала случайно три года назад. Я по образованию социолог. Я вообще не знала, что такое z-скор, пока меня не посадили писать про z-скоры.

— И как, научились?

— Очень. Умею считать всё. — Она впервые улыбнулась, бледно. — Только это никому уже не нужно. Они автоматизируют. У них уже модели сами всё пишут. Меня выживают аккуратно, чтобы я ушла «сама». А я не ухожу. Вот они и злятся.

— Олеся.

— Да?

— Если вас сегодня действительно уволят, — Саша говорила очень осторожно, — у вас есть кто-то, кому вы могли бы продать вашу историю?

Олеся подняла на неё взгляд резко.

— В смысле?

— В смысле. Журналисты, которые пишут про «ВЕДУ». Конкуренты. Кто-нибудь, кто заплатит за инсайды.

— Девушка, вы мне предлагаете продаться?

— Я просто спрашиваю.

— Я не такая. Я не за этим четыре года там сидела. Я ничего не вынесу. Я чёрт знает что делала, я отчёты писала пустые, я молчала, когда у нас хорошие проекты на полку клали ради полонских, но красть я не буду.

— Хорошо.

— Вы какая-то странная новенькая.

— Мне говорят.

Олеся снова опустила голову в чашку. Саша подождала ещё минуту, не нарушая молчания, и тихо вернулась за стойку.

«Один минус», — сказала она про себя.

Если бы Олеся Барсукова, прижатая к стене такой жизненной ситуацией, тут же не вздрогнула бы от прямого предложения «продать историю» — Саша оставила бы её в подозреваемых первого ряда. Олеся вздрогнула. Олеся жила в режиме, в котором у людей не остаётся сил ни на изящные мстительные планы, ни на ироничные танцующие бананы. Олеся выпадала.

«Минус один из шести подозреваемых первого ряда», — поправилась Саша, и снова пошла к кофемашине.

Тимофей, проходя мимо, тихо сказал ей в плечо: