Арсения Костромская – Уязвимость (страница 8)

— Уборка по-нашему, — сказал Кирилл, доставая щётки и ведро. — Сначала кофемашина, потом стойка, потом кассовый ящик, потом пол. На пол — час. Всё остальное — двадцать пять минут.

— Час на пол?

— Маргарита Львовна считает, что человек, который варит вам кофе утром, должен мыть пол вечером. Она считает, что это правильно.

— Я согласна.

— Я тоже.

Они работали молча. Кирилл вошёл в свой ритм быстрых движений; Саша вошла в свой ритм наблюдения. У него были, как она уже отмечала, пианистские пальцы — длинные, чуть худые, с аккуратно подстриженными ногтями, которые слишком хорошо шли длинной работе с клавиатурой и слишком плохо — длинной работе с тяжёлыми чашками. Если бы она не знала, что он администратор кофейни, она бы предположила скрипача. Или хирурга. Или того, кто пишет на машинке статьи, которые потом не подписывает своим именем.

— Кирилл, можно вопрос?

— Можно.

— Где вы работали до «Бергамо»?

Он не сразу ответил. Сначала закончил движение — тщательно протёр группу, повернул вентиль пара. Только потом сказал:

— В сетях.

— В каких?

— В IT.

— Где конкретно?

— В нескольких местах. В крупном. — Он впервые посмотрел ей прямо в глаза. — Александра, у вас разве в Цюрихе не учат — что когда человек коротко отвечает на вопрос, не очень удобно расспрашивать дальше?

— Учат. Но я ленива. И мне любопытно.

— Что любопытно?

— Любопытно, как человек, который умел чинить терминал за две минуты, оказывается администратором кофейни в нашем доме за стеклом напротив большой конторы.

Он улыбнулся уголком губ. Эта улыбка проявлялась у него очень скупо и поэтому оставляла впечатление редкого подарка.

— Это длинная история. И она утомительная.

— У нас час на пол.

— Нет.

Он сказал это «нет» мягко. И Саша поняла, что это не «не сейчас», это «не сегодня и не вам». Она кивнула и пошла за второй тряпкой.

— А вы где работали? — спросил он через минуту, не глядя на неё.

— В Праге.

— В каком кафе?

— У вокзала. Маленькое. «Spojka».

— Как звали хозяйку?

— Ивана.

— Возраст?

— Лет пятьдесят.

— Что брала на завтрак?

Саша подняла бровь.

— Кирилл, у вас в Цюрихе разве не учат — что когда человек коротко отвечает на вопрос, не очень удобно расспрашивать дальше?

Он впервые рассмеялся — коротко, тихо, в тыльную сторону руки.

— Один-один.

— Один-один.

И они снова замолчали.

Это было странное молчание. В нём было больше, чем в обычном вечернем «не хочется лишнего говорить». В нём была настойчивая, обоюдная, почти физическая внимательность. Так молчат двое людей, которые отлично знают, что у каждого из них есть, что скрывать, и которые из взаимной вежливости решили это «что-то» друг от друга временно не отдирать.

В половину десятого они закончили. Кирилл поднял с пола швабру, осмотрел зал, кивнул сам себе и сказал:

— Готово.

— Маргарита Львовна примет?

— Маргарита Львовна примет даже грязный пол, если знает, что его мыли честно.

— Приятно у вас работать.

— Мне тоже было приятно.

Они погасили свет в зале. Зажглась только одна лампа над стойкой — дежурная, ночная. От неё на стене растекался жёлтый круг, в котором плавали редкие уставшие пылинки. Кирилл проверил холодильник, заблокировал кассу, выключил кофемашину. Саша надела куртку, накинула капюшон — на улице по-прежнему моросило.

Они вышли вместе.

Замок щёлкнул дважды. Кирилл проверил дверь — толкнул, потянул, толкнул. Удовлетворился. Положил ключи в карман. И только тут — Саша заметила это, потому что научилась — он на одну секунду посмотрел не на неё и не на улицу, а на угол тёмной башни «ВЕДА», висящий за дорогой, как огромный геометрический объект, забытый в сцене на ночь. На двадцать втором этаже горел свет. В пятницу в половине десятого вечера. Это было нерегламентно. Это означало, что сегодня там кто-то остался.

«Видит, как я смотрю, — подумала Саша. — И смотрит сам. Хорошо».

— Идёте по реке? — спросил он.

— По реке.

— Я провожу до угла. Мне в ту же сторону.

— Спасибо.

Они вышли на улицу.

Дождь к ночи усилился. Реку в этом районе не было видно из-за домов, но было слышно её влажный, плотный, не по-городски настоящий запах. В переулке ещё горели три витрины — пиццерия, нотариус и круглосуточная стоматология, в которой никогда не было людей, и Саша уже неделю собиралась спросить у Маргариты Львовны, действительно ли там кто-то лечит зубы или это прикрытие. Они дошли до угла. Там Саша должна была свернуть налево, к скверу, а Кириллу было прямо, к мансарде.

И тут из-за угла дома, прямо у урны, возник человек.

Это был мужчина лет сорока, в распахнутой ветровке, с лицом того особенного оттенка, какой бывает у людей в третьей стадии пятничного запоя: не пьяный, не трезвый, а в каком-то третьем состоянии, в котором координация уже ушла, а куражу ещё хватает. От него на полтора метра вокруг пахло смесью пива, сладкой настойки и старого пота. В руке у него была дешёвая бутылка какой-то самопальной розовой жижи.

— Девушка, — сказал он, протягивая Саше левую руку. — Девушка, постойте.

— Здравствуйте, — сказала Саша вежливо, не останавливаясь.

— А я вам говорю — постойте. — Он сделал шаг и схватил её за рукав куртки. Не сильно. Но в самое неудобное место — за плечо чуть выше предплечья. Так хватает любитель распускать руки — чтобы было больно отнять рукав.

Саша начала разворачиваться вправо — в этом её натренировал курс самозащиты в Цюрихе, — и в это мгновение между ней и мужчиной оказался Кирилл.

Это было сделано быстро.

Очень быстро.

Саша даже не успела заметить, как именно. У неё на сетчатке остался обрывок: рука Кирилла, перехватившая запястье мужчины с той точностью, как берут гитарный гриф; короткое, тихое, не театральное движение влево; рука мужчины — теперь уже за его спиной, в локтевом замке. И лицо самого Кирилла — без аффекта, без злости, без пота на лбу: ровно то лицо, какое было у него за стойкой минуту назад, когда он мыл швабру.

— Уйди, — сказал Кирилл негромко в ухо мужчине. — И больше сюда не возвращайся.