Арсения Костромская – Уязвимость (страница 9)

Тот попытался дёрнуть рукой. Кирилл, не меняя позы, чуть-чуть тверже надавил большим пальцем — туда, куда надавил бы человек, который очень хорошо знает, где находится локтевой нерв. Мужчина охнул.

— Понял, — сказал он. — Понял, понял.

— Уходи.

Кирилл отпустил руку. Мужчина пошатнулся, поднял с асфальта свою бутылку, посмотрел на Сашу, увидел, что Саша на него совершенно не смотрит, развернулся и побрёл, прихрамывая, в сторону бульвара. Через минуту его силуэт растворился в дождевой завесе.

Саша медленно выдохнула.

— Спасибо.

— Не за что.

— Это было быстро.

— Это было обыкновенно.

Они пошли по тротуару рядом. Никто не сказал ни слова в течение полминуты. Потом Кирилл сказал:

— Я думаю, я провожу вас до самого подъезда.

— Спасибо.

Капюшон у Саши намок, и одна капля скатилась за воротник. Она поморщилась.

— У вас холодно?

— Нет.

— У меня в кармане есть платок.

— Спасибо. У меня есть.

Они шли. Между ними было то странное, плотное, заряженное молчание, какое бывает у двух людей, между которыми только что случилось что-то более важное, чем оба готовы признать.

— Кирилл.

— Да.

— Где вы научились так?

Он чуть пожал плечами.

— Самбо. С восьми лет. Двенадцать лет в одной секции. У меня тренер был хороший. Очень.

— И сейчас занимаетесь?

— Бегаю по утрам. Иногда хожу в зал. Сейчас редко. — Он немного помолчал. — В детстве это было нужно.

— Почему?

— Я рос в плохом районе. Очень плохом. Двое моих одноклассников погибли до того, как мне исполнилось четырнадцать. Один из бытовухи, другой — ножом, в подъезде, по случайности. Мой отец считал, что лучшее, что он может мне дать, — это умение быстро и без эмоции прекращать чужие глупые движения. Он был прав.

— Ваш отец…

— Его нет.

— Извините.

— Не извиняйтесь.

Они шли. Перед ними горел редкий жёлтый фонарь. От моросящего дождя вокруг каждого фонаря висело крохотное мутное гало. Город был тих и удивительно безлюден; улица будто специально расчищала пространство для двух людей, идущих рядом.

— А ваши? — спросил он.

— Мама умерла, когда мне было шестнадцать.

— Сожалею.

— Не сожалейте.

— Отец?

Саша остановилась на полшаге.

«Сейчас будет первый по-настоящему трудный момент. Сказать "нет отца" — соврать слишком сильно. Сказать "есть, но мы не общаемся" — ровно правда».

— Есть. Не общаемся.

— Конфликт?

— Не конфликт. Просто после маминой смерти он стал очень… занят. И я выросла наедине с её фотографиями. У меня было хорошее детство до этого. И не очень — потом. К двадцати я уехала за границу.

— И давно вернулись?

— Десять дней.

— Зачем?

Саша посмотрела на него — вбок, не поворачивая головы целиком.

— Скучала по русской зиме.

Кирилл не ответил сразу. Они дошли до её подъезда. Над дверью моргала тусклая лампа в проволочном кожухе, которую жильцы регулярно ругали в чате, но ремонтировать не приходили.

— Я знаю эту зиму, — сказал Кирилл. — Тоже скучаю.

— Куда ездите?

— Никуда. — Он впервые посмотрел ей прямо в лицо. — Я никуда не ездил. Я родился здесь. И я отсюда не выезжал ни разу больше, чем на неделю. Это моя зима. Я не могу по ней скучать. Я могу её выдерживать.

— И как у вас получается?

— Когда как.

Они стояли друг напротив друга — и впервые за этот вечер Саша поняла, что они стоят слишком близко. Он на полшага дальше, чем стоял бы любой другой её знакомый, но на полшага ближе, чем встал бы человек, которому совсем безразлично. Она почувствовала запах его свитера: мокрый кашемир, мыло, и по-прежнему — этот странный, лёгкий пыльно-архивный запах.

Он смотрел на неё ровно, без напряжения.

— Александра.

— Да?

— Маргарита Львовна сегодня сказала мне одну вещь, и я думаю, что она была права.

— Что?

— Что у меня в коллективе появилась первая взрослая женщина за три года. И что я, если не растерял окончательно навык, должен это заметить.

Саша осторожно — чтобы её собственное лицо в зеркале лужи не подвело — улыбнулась самой малой из имеющихся у неё улыбок.

— И вы заметили?

— Я заметил. Это не обещание и не предложение. Это просто констатация.

— Хорошо.

— Хорошо.