Арсения Костромская – Уязвимость (страница 2)
— Можно.
— Этот человек уже внутри. Не физически — а в наших системах. И уже довольно давно. Я думаю, не меньше двух-трёх месяцев. Он не лез в актив, иначе бы мы об этом знали. Он наблюдал. Он составил список из девятнадцати уязвимостей, выбрал шесть и решил, что пора показать вам, что они есть. То есть он не вламывался. Он сегодня просто… поздоровался. У него есть время. У него есть план. У него есть юмор. И у него есть личное к вам.
Веденеев медленно поднял глаза от стола.
— Личное?
— Виктор Андреевич, в моей практике никто не пишет «дорогой Виктор Андреевич» в ноль четырнадцать утра, не имея личного. Как минимум, это ваш сотрудник, бывший или нынешний. Как максимум — это человек, у которого есть, что вам сказать, и он не хочет, чтобы это пропало в почтовой воронке.
Полонский откашлялся.
— Аркадий Степанович, при всём уважении. Я не понимаю, как это меняет нашу позицию.
— Меняет. Если это шантажист — он скоро потребует. Если он хакер-одиночка из тех, что любят славу, — он скоро обратится к прессе. А если это кто-то с личной историей — то он будет действовать долго и неудобно. И тогда нам нужен не отдел кибербезопасности. Нам нужен человек, который умеет с такими работать.
— То есть?
— То есть психолог, дополнительно к тому, что у нас уже есть. — Зимин опустил голову и тихо добавил: — Виктор Андреевич, давайте я скажу прямо, чтобы потом не было разговоров, что я молчал. Я не вытяну этого. Тридцать лет назад я ловил людей в подъездах. Я этого не ловлю. Если у вас есть кто-то, кто сможет, — я первый встану и пожму ему руку.
Полонский хмыкнул.
— Аркадий Степанович, вы просите отставку?
— Я прошу честности, Григорий Аркадьевич.
В комнате снова стало тихо. Только за окном беззвучно подъезжал новый троллейбус — на двадцать втором этаже звуки города почти не доходили, и троллейбус подкатывал, как будто плыл сквозь толщу аквариумной воды.
Веденеев молчал долго. Потом сказал — мягко, почти удивлённо:
— Знаете, что меня сейчас больше всего расстраивает?
— Что? — встрепенулся Полонский.
— Я двадцать лет продаю прогноз будущего. — Веденеев медленно поднял голову. — А я не предсказал даже сегодняшнее утро.
Полонский открыл рот, чтобы сказать что-то деловое, и не сказал. Шестакова легонько улыбнулась — впервые за всё совещание. Зимин кивнул так, как кивает шахматист, увидев, что противник в кои-то веки сделал не глупый ход.
— Объявляю режим ноль, — произнёс Веденеев. — Полное молчание пресс-службы до моего отдельного распоряжения. Аркадий Степанович, ваш аудит — сегодня к вечеру у меня. Дамир Игоревич, мне нужен список всех, кто за последние полгода уволен из IT-департамента. И всех, у кого был расширенный доступ. И, пожалуйста, без оговорок «но это не он» — мне нужны имена, остальное я решу сам.
Совещание кончилось. Люди встали. Анжелика возникла в дверях с каким-то поручением. Веденеев на секунду задержался у окна, посмотрел вниз, на узкую полосу зелёного сквера и старый доходный дом напротив, в первом этаже которого светилась тёплая вывеска «Бергамо. Кофе с 7:00». Он посмотрел туда буквально полсекунды. Потом отвернулся и пошёл к себе.
Если бы он задержался ещё на десять минут, он, возможно, увидел бы, как из вестибюля башни выходит на перерыв молодая женщина, задирает к небу лицо без особой цели и идёт через дорогу к этой самой вывеске «Бергамо». Но он не задержался. У него был режим ноль и список уволенных.
И — у него была дочь, которая в этот же момент сходила со скоростного поезда «Сапсан» на Ленинградском вокзале, поправляла капюшон тёмно-серой худи и впервые за пять лет вдыхала родной город ноздрями человека, который твёрдо знает, что в дом отца идти не собирается.
---
Александра Викторовна Веденеева — в паспорте, в водительских правах, в дипломе магистра ETH Zürich по программе Information Security and Cryptography — сошла на платформу с маленьким серым рюкзаком и одним чемоданом на колёсиках. Никто её не встречал. Об этом она позаботилась сама.
Она не была в этом городе четыре года и одиннадцать месяцев. Она была здесь последний раз на сорок дней матери, и тогда отец говорил с ней через переводчика: его слова доносились до неё через холодное стекло лиц юристов и помощников. После сорока дней она уехала, и за эти годы возвращалась только раз — в зимнюю поездку, на похороны бабушки, на двое суток. Сейчас был май, и май её родного города пах раскисшим асфальтом, пыльным чехлом мехового пальто, которое забыли сменить на летнее, и — где-то очень далеко, через десять кварталов от вокзала — рекой.
Саша вышла из вагона предпоследней. Привычка — выходить ни первой, ни последней; первой выходит тот, кому страшно опоздать, последним — тот, кому не всё равно, что он видит. Ей нужно было быть просто никем. Капюшон на голову, рюкзак на одно плечо, чемодан в правую руку. Она прошла под глазами трёх камер, и ни одна из них не получила ничего интересного.
На втором перроне она достала телефон и открыла сохранённое сообщение. В нём был адрес: маленькая двушка в районе Цветного, на четвёртом этаже хрущёвки, без портье и без камер, с отдельным входом во двор. Хозяин — пожилой одинокий преподаватель консерватории, который согласился сдать на полгода без договора в обмен на ежемесячный нал и вежливое обещание «не приводить шумных компаний». Мила нашла этот вариант за два дня. Мила с детства умела находить людей, которые ничего не спрашивают и ничего не запоминают.
Саша спустилась в метро. В вагоне она смотрела на отражение в чёрном стекле напротив. Молодая женщина в худи, без макияжа, рыжие волосы убраны под шапку-бини. Любая другая на её месте сейчас, после семи часов поезда, выглядела бы измотанной. Саша выглядела как человек, который собирается на работу — на странную, не свою, но не вызывающую отторжения работу.
Она уже видела эту работу. Она знала, какой она будет.
Она открыла мысленную папку, которую возила с собой два месяца, с момента, как новости о первом «инциденте» в «ВЕДА-Аналитика» долетели до её цюрихской квартиры. Папка называлась просто: «Найти С.»
Она знала своего отца. Она знала, как отец будет искать. Отец будет искать снаружи — через логи, через DDoS-аналитику, через подкупленных хакеров и уважаемых консультантов из лондонских контор с табличкой «cybersecurity advisory» на двери. Отец нанял бы пять компаний, заплатил бы каждой по триста тысяч евро и получил бы пять разных отчётов с одинаковыми вежливыми выводами «инцидент произошёл, контур уязвимостей сужается, усильте мониторинг». Через полгода отчёты лежали бы в архиве, банан продолжал бы танцевать, и Виктор Андреевич Веденеев продолжал бы каждое утро в девять четырнадцать смотреть на свой большой настенный монитор и не понимать, чем отличается шарик в шапке от шарика в руках.
Она знала и другое. Если этот «С.» не вынес ни одного байта — он не за деньгами. Если он подписался буквой — он не боится. Если он шутит, он либо очень молод, либо у него с компанией слишком личное, чтобы хранить серьёзный тон. И если он действительно умеет — а из того, что просочилось через пресс-службу, было видно, что умеет — то он рядом. Не в Берлине. Не в Бангалоре. Здесь, в этом городе, в этом районе, где-то неподалёку от стеклянной башни. Там, куда сходятся все настроения и сплетни большой компании.
Она знала, где сходятся настроения и сплетни большой компании. Она знала это лучше, чем могла бы знать любая аналитическая фирма с подписной платой пятьдесят тысяч долларов в месяц.
Они сходятся в кофейнях.
Не в столовой бизнес-центра — там сотрудники сидят при руководстве. Не в курилке — там слишком шумно и слишком темно. В первой утренней кофейне через дорогу. Туда заходят расслабленные, ещё не натянувшие на лицо корпоративную маску, ещё успевшие думать о вчерашнем разговоре с женой и сегодняшней встрече с любовницей. Туда выносят все слабости, все жалобы, все слухи, всё, что назавтра в восемь сорок семь будет уложено в стеклянный конверт и подано шефу с двумя кубиками льда.
Поэтому Саша не собиралась идти в башню.
Саша собиралась идти в «Бергамо».
Поезд метро остановился на её станции. Она подняла рюкзак, взяла чемодан и вышла, не торопясь.
Через сорок минут она сидела на полу пустой съёмной квартиры, на старом ковре с восточным узором, и смотрела на единственное окно. Окно выходило в маленький двор с тополями. Из двора, через щель между двумя крышами соседних домов, был виден краешек чего-то стеклянного и высокого. Если открыть окно и высунуться, можно было увидеть верхние шесть этажей башни «ВЕДА». На двадцать втором горел свет — он горел, скорее всего, ровно до двадцати двух часов, как горел всегда, сколько Саша себя помнила.
Она долго смотрела на этот горящий уголок чужого здания. Потом достала из рюкзака маленькую рамку с фотографией. Мать. Лето на даче, год до диагноза, светлые волосы рассыпаны по плечу, смех — тот самый, который Саша последние одиннадцать лет встречала только во снах.
Саша поставила рамку на подоконник, спиной к башне.
— Я попробую, — сказала она матери негромко.
Мать на фотографии продолжала смеяться.
---
Через тринадцать кварталов отсюда, на чердаке доходного дома XIX века, по другую сторону той же башни, в маленькой мансарде с косой крышей сидел за столом мужчина в старом кашемировом свитере. Мониторов было два. На правом крутился тихий плейлист — кто-то пел по-итальянски про то, что время — это вино, которое нельзя торопить. На левом неторопливо бежал лог чужого трафика.