Арсений Головачев – День города (страница 4)

– Двадцать восемь вообще-то.

– Да, можно и так.

Пока все усаживались к Андрею в машину, Мотя умудрился отломать наружную ручку двери. Как самый возрастной он чинно полез на заднее сиденье, а после того как вырвал ручку «с мясом», тупо смотрел на неё, но не обошёл машину, а ждал, пока Кеша откроет ему дверь изнутри. Андрей молча дождался, пока все рассядутся, завёл мотор, в этот раз не с первого раза, и они поехали.

– Кто знает автомобильные анекдоты? – мгновенно отреагировал Матвей и заулыбался.

– Ой, нет, Матвей, не надо, – почти в один голос запротестовали попутчики. Андрей надул щёки и тихонько выдыхал воздух.

– Тогда слушайте! – Матвей хохотнул. – Автомобильное путешествие – это как вечернее свидание с женщиной: самый длинный путь тогда, когда думаешь, что знаешь короткую дорогу.

– У-у-у. Боже, перестань.

– Нет, хорошо же. Я могу ещё. Например так. Кардиохирург-трансплантолог едет грустный со смены домой. Автомобиль у него старый-старый, движок троит, аварийка мигает. Мимо с бешеной скоростью проносится спортивный мотоцикл, на нём мотоциклист без шлема. Хирург вздыхает и говорит: «Вот и контрактник, кажется, подъехал».

– Ну не смешно же, Матвей! – воскликнул Кеша.

– Ладно, ладно. Последнее. Как за глаза прозвали боксёра? Михаил Боярский. А почему? Потому что он любил зелёные фонари…

– Спасибо, Матвей. Это было волшебно. Настолько прекрасно, что захотелось покурить, – рецензировал Андрей под хихиканье Матвея, и в разговоре повисла пауза.

Они выехали с парковки, вывернули в правый ряд и сразу встали в пробку. «И почему сегодня не воскресенье? – подумал Андрей. – Ведь насколько всё стало бы проще, будь сегодня именно воскресенье, ну, или на худой конец какая-нибудь банальная, воспетая в сердцах и песнях суббота. А ведь мы переоцениваем и субботу, как и вообще любую часть любого солнечного календаря, теперь-то уж об этом можно говорить точно. Суббота придумана для того, чтобы людям казалось, что они наконец выросли, что могут покупать сколько угодно шоколада и газированной воды, не спать ночью, строить наивные планы на обозримое будущее. Но за любой субботой всегда следует хмурое, суровое, а оттого более честное воскресенье. Воскресенье отрезвляет, потому что не оставляет и призрачной надежды».

Тем временем Мотя с заднего сиденья всё-таки всучил Кеше свою недопитую бутылку, и тот начал пить маленькими частыми глотками, но Матвей вовремя одёрнул его. Было видно, как тяжело Кеше было сохранять естественный вид, какие усилия требовались, чтобы спрятать всё то вполне человеческое, но такое неприглядное для других. Кеша неплохо справлялся. Он, немного окосев, хохотнул и начал словно проверять почву, тыкаться в разговоре то туда, то сюда. Он пытался заговорить с Андреем то про футбол, то про новые автомобили и почему он не хочет их водить. Матвей на это хотел пошутить про справку из психоневрологического диспансера, которую, вероятно, Кеше могли и не выдать, но вовремя осёкся, поняв по смущению Иннокентия, что невольно мог угадать причину.

Когда они проезжали центр города, Кеша, увидев в окне какой-то ресторан, начал рассказывать, как его, ещё молодого парня из института культуры, но уже вполне себе сформировавшегося художника, угощали мидиями и каким-то репейником сильные мира сего, предлагали покровительство и протекцию. О том, как он, в деньгах нуждающийся, покровительство это охотно принял, немало удивив собеседников своей сговорчивостью – ещё сильнее, чем своим аппетитом. И то, как протекция впоследствии решительно отказывалась воплотиться во что-то вещественное.

– Я ещё тогда понял, вернее, убедился, что любая политика – это ерунда. А так как особых общественных идеалов и ориентиров не имел и не имею, меня это не особо и парит.

– Как и большинство населения, – откликнулся Андрей.

– Не скажи, – тут уже влез Матвей. – Люди наши политичны, и вполне. Они компетентны, они мастаки, только при этом достаточно брезгливы, чтобы чем-то подобным заниматься.

– Ну, кто-то должен быть у власти, соответственно, кто-то должен к ней стремиться, – ответил Андрей. – И заметь, кто-то постоянно находится для этого дела. И ничем не брезгует.

Матвей заулыбался.

– Степень брезгливости к любым проявлениям власти возрастает пропорционально отдалённости субъекта от этой власти. Соответственно, тот, кто всю жизнь власть презирает и уклоняется от любого с ней контакта, сам этой властью стать не сможет.

– Это вы типа про милицию? – покосился на Матвея Кеша. Была у Кеши какая-то к милиционерам антипатия.

– Про милицию тоже, но в меньшей степени. Они-то как раз к народу ближе. Я про администрацию всех мастей. И вот тут-то и возникает проблема. Мы все вроде хотим жить хорошо, только тратить свою жизнь на просиживание штанов в старом здании на уровне какого-нибудь района, чтобы на тебя ещё пальцем показывали – «чинуша», никому в голову не приходит.

– Вообще власть и политика – не совсем одно и то же, – нахмурился Кеша.

– Да как не одно и то же. Деньги тоже как бы другое. Но на первых занятиях в учебке ФСБ, к примеру, тебе скажут, что в нашей стране деньги, политика и власть – вещи, напрямую связанные. И правильно скажут.

– И как тогда быть? – успел спросить Андрей.

– А тут, как я полагаю, существует два варианта. Либо кратно увеличивать население, причём желательно естественным, прости господи, путём, чтобы конкурс на обладание минимальной властью возрос в фантастических масштабах. Тогда вольно или невольно и качество работы этой власти улучшится, количество перерастёт в качество. Либо репрессии и всех в темницу.

– Идея террора на государственном уровне – это вообще не ново, – ответил Андрей. – Вот в Северной Корее…

– Ты не поверишь, Андрюха. Читал я про твою Северную Корею. И забыть мне случилось так много, сколько ты никогда-никогда и не знал.

– Ну спасибо.

– Да обращайся. – Матвей продолжил: – Я старый врач, я ж тебя лечу. Я просто всё это вёл к тому, что интересоваться общественной, политической и прочей социальной активностью у нас столь же бессмысленно, сколь и её игнорировать. Будешь дурак при любом раскладе.

– Я согласен с тобой, – тихо кивнул Кеша. – Но что самое противное, очень сложно при этом остаться вообще в стороне.

– Ну, брат, – пожал плечами Матвей, – аутсайдеры никому нигде даром не нужны. Какой с них прок?

Все задумались. Потом Матвей изрёк:

– Вообще аутсайдеры в этой системе, получается, занимают промежуточную позицию. Они в конечном итоге становятся индикатором общественного настроения. Они ведь вынуждены будут когда-нибудь какую-нибудь позицию всё-таки занять. И вот, если они идут, наконец, на выборы, значит – ага, всему везде легитимность. А если идут вместо этого в лес… Да и чёрт же с ними – тоже всему легитимность.

Андрей замолчал. И все замолчали на несколько минут. Ехали в тишине. Где-то возле Егошихинского кладбища, при подъёме в гору подал признаки жизни Кеша. Он был не пьянее, чем минут 20 назад, и говорил вполне здраво.

– Я так понял, если я – аутсайдер, то ситуация, в которую мы сейчас попали, это вообще мой рай. Или ад? Что без разницы на самом деле. Что мне теперь, радоваться, что не нужно больше никаких решений принимать? Что поступки мои ничего не изменят вообще, ни для кого они больше ничего не значат?..

– Это не ад, Иннокентий. Это твоё чистилище, – ответил Матвей, проговаривая фразу инфернальным басом.

– Да перестань ты смеяться! Я же серьёзно, – обиделся Кеша, его сильно и заметно передёрнуло. – Я тебе простой вопрос задаю, как теперь быть и зачем вообще быть? Я, кстати, это никогда у вас не спрашивал.

Улыбка пропала с лица Матвея. Он открутил заднее окошко «опеля» и закурил, хотя прекрасно знал, что Андрей этого не любит.

– Так я же, Кешенька, с тобой и не шучу, – Матвей посмотрел на обернувшегося Кешу украдкой. – Вот встретились бы мы не сегодня, а, допустим, вчера, и задал бы ты мне такой же вопрос. Я вот себе это отлично представляю.

– Вчера и сегодня – разные вещи, – огрызнулся Кеша, – ты это и без меня знаешь.

– Не одно и то же, согласен. Но это по форме не одно и то же. А по сути…

– А по сути, Матвей, я каждый день в 5:47 просыпаюсь под будильник, которого накануне не заводил. Потом жена заговорит со мной, а я знаю, что она скажет. Потому что я видел все варианты её «доброго утра». А потом я веду ребёнка в детский сад, и он всегда молчит, потому что по утрам не может проснуться толком, и я знаю, что и в этот раз чуда не произойдёт. И будем мы молчать. Понимаешь, каково это?

– Прекрасно понимаю, Кеш…

Андрей знал, что здесь Матвей немного лукавит. Он жил один, и ему было намного проще, чем Кеше, который каждый день смотрел на своего ребёнка, который никогда не вырастет. На свою семью, которая словно по заезженной пластинке, будто в ритуальных целях совершала одно и то же действие изо дня в день, минута в минуту, не допуская промашек. Кеша знал наперёд каждый их шаг, договаривал за них фразы и искал, искал, когда что-то пойдёт не по плану, когда система даст сбой, когда иголка сорвётся на другой ряд и пойдёт уже по другому кругу. Но этого не происходило, и Кешей постепенно овладевало отчаяние.

– Я, конечно, знаю, – продолжил Кеша, – что жалобами делу не поможешь. Но, понимаете, я ведь столько времени болел, переживал. А сейчас как отрезало, я в общем-то смирился со всем, всё безразлично. И было бы это даже хорошо, если бы не было так страшно. Я ведь человек, мне страшно, что я настолько чёрствым упырём стал, страшно каждый день одно и то же слышать. И в конечном итоге мне просто страшно каждый вечер возвращаться домой. Они ведь там свои, нельзя не вернуться, но как им помочь? Проклятие какое-то.